И.О. Бембель. Проблема ориентиров: этика и эстетика городской среды

Главной проблемой сегодняшней культуры, порождающей все прочие (в том числе градостроительные) представляется проблема этических и эстетических ценностных ориентиров. Она порождена грандиозной сменой фундаментальных мировоззренческих установок, ставшей следствием отказа от традиционной модели мироздания (религиозной, сакральной) в пользу материально-атеистической, а затем плюралистической. Традиционная система ценностей, основанная на аксиоме: красота=истина=добро=Бог, на наших глазах  уступает место модернистской (системе отрицания) и далее – постмодернистской, плюралистической, с её свободой от генетики абсолютного. Полные последствия такого перехода разворачиваются во времени до сих пор, и грядущее завершение этой перестройки окутано для нас густым туманом. При этом традиционные ценностные ориентиры всё ещё мощно укоренены в «коллективном бессознательном» и невидимо присутствуют как естественный регулятор человеческих взаимоотношений, как священные скрепы, удерживающие мир от распада и хаоса. В том числе и как некий камертон в искусстве, с которым всё ещё соотносятся новейшие эксперименты – пусть даже с целью дальнейшего ниспровержения.

 

Масштаб происходящей перестройки несопоставим даже с переломом, разделившим языческую Античность и христианское Средневековье, поскольку обе эпохи характеризуются «сакральностью» сознания. Сознание модернизма и постмодернизма отрицает идею сакрального, абсолютного. Конечно, эта грандиозная перестройка началась не сегодня, а с наступлением Нового времени, но она развивается с ускорением, и сегодня мы наблюдаем уже достаточно активную её фазу.

 

Поскольку плюрализм не предполагает собственных ценностей, а лишь декларирует равноправие всех существующих – искусство, как и все прочие сферы культуры, неуклонно скатываются в пропасть субъективизма. Каждый имеет свою точку зрения на то, что есть хорошо или плохо, красиво или некрасиво: всё зависит лишь от принятой системы координат, любая из которых оказывается относительной. «…Архитектуроведение в самих своих основаниях отказывается от моноцентризма и предполагает не просто плюрализм идей, но и их децентрализацию. Периферийные идеи оказываются в историческом контексте не менее важными, чем центральные»1.

 

Проблемами, вытекающими из первой, можно считать:

- отсутствие синтеза знаний
- коммерциализацию и политизацию науки и искусства
- проблему ложных альтернатив


Всё дробится и усложняется, а некогда ключевое для индивидуального и общественного сознания понятие истины становится не только не актуальным, но и лишним, мешающим тем или иным политическим или коммерческим интересам. В связи с этим можно наблюдать ощутимое во всех сферах и на всех уровнях «остывание градуса» человеческих эмоций и их искусственную стимуляцию культивированием трюка, сенсации, эпатажа. Всё это самым прямым образом сказывается и на искусстве, архитектуре, градостроительстве. Архитектура и современная среда в целом становится, с одной стороны, холодной, без-эмоциональной, без-Образной (а часто и безобразной), а с другой – агрессивной, навязчивой.

 

«Остывание градуса» естественных эмоций и поиск суррогатов связан также с усугубляющимся дефицитом красоты. В условиях отказа от абсолютных категорий все три слагаемые витрувианской триады подвергаются сегодня кризисному переосмыслению. Но наиболее радикальная ревизия происходит в отношении третьей составляющей, поскольку с тех пор, как красота перестала выражать идею Бога, добра и истины, все перестали понимать, что это слово означает.

 

Эстетика отделилась от этики. Однако если об эстетических качествах современной объёмной архитектуры можно спорить, то относительно урбанистики всем, кажется, стало ясно, что в целом она движется по неверному и опасному пути. Утрата традиционных этических устоев выразилось в утрате классической структуры городов с её ясной, осмысленной иерархией, формирующей городской каркас. Сегодня иерархия утратила свой сакральный смысл;  доминанты  выражают в лучшем случае политическую волю, а в большинстве случаев  бессистемную финансовую  конкуренцию.

 

Осознание ложности пути современной урбанистики выразилось в повсеместной тенденции обращения к опыту исторических городов с их квартальной застройкой, ясными структурными единицами (улица, двор, площадь) и «человеческим» масштабом. Но это осознание происходит по большей части на формально-планировочном уровне, без осмысления породившей традиционный город идеологии. Целью «новых урбанистов» и других сторонников традиционного планирования является комфорт, их профессиональным двигателем – усугубляющееся неудобство и визуальная какофония. Понимание связи традиционного планирования с традиционной идеологией, традиционной этикой, в целом, ушло. Отсюда закономерный скепсис в отношении того, что можно существенно улучшить жизнь средствами архитектуры и планирования, не перестраивая сознание: очевидно, связь должна быть обратной.

 



Взаимодействие старого и нового

 

Процесс взаимодействия старого и нового в исторических городах протекает в большинстве случаев болезненно и травматично для сложившейся среды.

 

При этом мы знаем массу примеров, когда хрестоматийные исторические ансамбли формировались столетиями, не только не утрачивая цельности, но органично обогащаясь за счёт новых стилевых внедрений. Очевидно, помимо градостроительного таланта, их создателям помогало нахождение в одном общем, принципиально преемственном культурном русле или, как говорят философы, «в парадигме премодерна2». «Современная» архитектура, порождённая новой парадигмой сознания (отрицающей идею Абсолюта), как правило, с трудом вступает в диалог с исторической. Так было и в период сознательного отрицания прежних ориентиров, и сейчас, когда, казалось бы, открыт путь к любому диалогу.

 

Так, все последние годы мы (по крайней мере, в Петербурге) наблюдаем попытки совершенствования законодательства с целью сберечь исторический облик города. Регламенты и ограничения в какой-то степени регулируют ситуацию, но  не снимают принципиального противоречия между традиционной и современной архитектурой. Как известно, буква закона множится там, где оскудевает благодать, т.е., в данном случае, естественное чувство родственного взаимодействия.

 

Таков глобально меняющийся фон, на котором происходит поиск решения конкретных градостроительных проблем.

Впрочем, на локальном уровне можно достичь диалога. При условии сохранения старой городской сетки, строгого соблюдения исторического масштаба, красных линий и линий карнизов, новые постройки, даже контрастные по стилю, могут «врасти» в сложившуюся ткань. Удачи стилевых контрастов можно во множестве видеть на улицах Парижа. Один из наиболее ярких примеров такого нового внедрения – офис Citroen на Елисейских полях архитектора Манюэль Готран. Модернистские вставки даже вносят известную пикантность в ткань исторических городов (нередко паразитического свойства), но при этом процент таких новых вкраплений не должен превышать некоей критической отметки, после которой квартал, улица, город перестают быть «старыми», теряют свою аутентичность.

 

 

C14-7A-C1

C_42, международный выставочный зал Citroen

 

C14-7A-C2

 

C14-7A-C8



Укрупнение масштаба новых построек ведёт к такому же негативному результату, но с гораздо большей эффективностью, поскольку оно ломает и перечёркивает не только внешнюю подлинность, но и выражаемую ей идеологию старых городов. Историческая застройка становится «игрушечной» – таким образом, постмодернистское сознание изгоняет из искусства присущие ему ранее серьёзность и мощь. Многочисленные примеры такой «идеологической ломки» зачастую считаются сегодня удачными и даже образцовыми градостроительными решениями. Это – реконструкции исторической части Лондона, Кёльна, Дюссельдорфа, множества североевропейских городов…

 

C14-7A-C5

C14-7A-C7

 

C14-7A-C6

 

 

Действительно, в сравнении со стихийной коммерческой застройкой наших исторических (в особенности не столичных) городов эти грамотные во многих отношениях реконструкции явно выигрывают. И всё же этот путь пренебрежения масштабом, иерархической структурой, а главное – идеологией, породившей в своё время старую застройку, не может быть примером, если рассматривать противостояние старого и нового на уровне причинно-следственной связи и с учётом будущей перспективы, в которой процент старого будет неизбежно таять, а нового – расти. С желанием сохранить подлинность не только отдельных «слов», а смысла исторического «текста».

Продолжая тему врастания новой архитектуры в историческую ткань, хочется привести несколько удачных примеров, решённых не на контрасте, а по принципу спокойного, полноценного диалога.

В Петербурге, на наш взгляд, это, в первую очередь, лучшие работы мастерских «Земцов, Кондиайн и партнёры», «Рейнберг и Шаров» «А.м. Мамошина». Здания не маскируются под старину и не пытаются ей себя противопоставить. Диалог осуществляется за счёт масштаба, ритма, пропорций, отчасти материалов, иногда с использования классических деталей, но в современной прорисовке.

По принципу контраста, но подчиняясь сложившимся параметрам исторического контекста, работает мастерская О.С. Романова.

Хуже всего, на мой взгляд, обстоит сегодня дело с новыми доминантами. Их акцентная роль решается на сугубо формальном уровне: этот угол нужно закрепить, здесь поставить шарнир, там разбить однообразие застройки. Доминантой может стать жилой дом, офисный или торгово-развлекательный центр, банк, реже культурное учреждение, исключительно редко – культовое здание. Из толпы новых бессмысленных доминант самая заметная в северной столице – главный офис банка Санкт-Петербург. Возникший в панораме Невы зловещий силуэт визуально контактирует с Александро-Невской лаврой, при этом с явным вызовом. Сознательно или бессознательно, архитекторы противопоставляют старым силуэтам, сформировавшим ландшафт Петербурга, не просто иные, а отрицающие, противоположные по смыслу символы.

Вследствие такой формальной и смысловой дезориентации в историческом окружении современная архитектура может быть хороша, как правило, лишь на вторых ролях.

Что же касается полностью новой среды – здесь о созвучиях приходится говорить крайне редко. В основном – о диссонансах, об общей аморфной массе хаотичной застройки, не имеющей отношения к архитектуре, а являющейся следствием мощнейшего строительного лобби. Эта среда – продукт современного сознания – лишена сакрального смысла. Единственными носителями аутентичности и здесь в итоге становятся новые храмы, даже поставленные вне градостроительной логики, по остаточному принципу, при слабой архитектуре и скудости бюджета.

 



Проблема ложных альтернатив

 

Отсутствие смысла – как в растерявшемся многообразии современной архитектуры, так и в выхолощенной традиции – порождает проблему ложных противопоставлений, мешающих поиску полноценного пути развития, выхода из развивающегося кризиса. Не утихают споры о преимуществах классической, либо современной архитектуры, в то время как традиция давно утратила свою сакральную основу, а модернизм – атеистический пафос ниспровержения. Но главным образом, удивляет то, что если изучение современной архитектуры происходит хоть в какой-то увязке с параллельным развитием философии, то классическая осмысливается исключительно с формально-стилевых и в основании своём позитивистских позиций. При таком подходе базовое понятие традиции неизбежно лишается своего смысла, а вернее сказать, наделяется суррогатным, сугубо стилевым псевдосмыслом. А ведь в эпоху премодерна, в лоне традиции, каноны в искусстве изначально принадлежали к «охранной сфере» сакрального знания, которое должно было передаваться без искажений – подобно постановлению семи Вселенских Соборов, богослужебным текстам и т.д. Когда это содержание ушло – каноны стали превращаться в пустую оболочку, форма начала мельчать, дробиться, повторять себя (историзм), стараясь схватиться за внешнее при утере внутреннего.

Представляется, что если сегодня мы пытаемся осмыслить традицию в её полноте, то нужно искать опору в трудах философов-традиционалистов – Р. Генона, Ю. Эволы, отчасти Хайдеггера, русских религиозных философов, поднимавших проблемы искусства, эстетики – Соловьёва, Бердяева, Ильина, Флоренского, братьев Трубецких и др., ранее – Паскаля, затем средневековых схоластов, восточных богословов и, наконец, Платона и Аристотеля.  Любая форма имеет свой символический смысл. Модернистский язык также укоренён в философии, но иной – идущей от просветителей, Декарта, Спинозы, Ньютона, Галилея и других, вплоть до Демокрита, создавших современную науку как альтернативу религии.

Казалось бы, эпоха плюрализма декларирует равноправие подходов, но на деле мы наблюдаем унаследованный от предшествующего «периода отрицания» тотальный диктат позитивизма, меняющего внешние очертания, но по сути непримиримо враждебного к сакральному стержню традиции.

В ХХ веке неоднократно предпринимались попытки достичь консенсуса двух суперстилей (красная дорика, ар-деко, братья Пере, монументальная неоклассика 1930-х и 1970-х и т.д.). Но, как и в некоторых опытах селекции, искусственно полученные гибриды явили собой интереснейший ряд, но не дали полнокровного потомства.

 

 

 

Марек Будзинский

 

Творчество Марека Будзинского может служить одним из малоизвестных в России примеров органичной самореализации современного архитектора и урбаниста в русле Традиции. Но это возвращение в лоно Традиции строится на апелляции к её смыслу, а не к её форме. Творческий девиз Будзинского – «Диалог природы и культуры», где  культура трактуется как полнота последовательных достижений человека, его творческих процессов, а природа – как полнота Творения без участия человека. Таким образом, Будзинский наполняет понятие культуры её изначальным смыслом, восходящим к слову «культ», возвращает ей религиозную основу. При таком подходе естественным образом снимается вопрос ложного противопоставления старого и нового на формальном (стилевом или планировочном) уровне. Под «полнотой последовательных достижений человека» архитектор понимает всё полезное, что накопила культура, включая градостроительные и формальные достижения последних ста лет. Для него это вопрос смысла, вопрос человеческой и профессиональной мотивации, а не вопрос отвлечённой эстетики или утилитарно понятой «пользы». Такой подход к культуре в целом и архитектуре в частности естественным образом подвигает к глобальному осмыслению роли архитектуры в жизни людей и к поиску профессиональных рычагов для изменения этой жизни к лучшему. Поэтому архитектура и градостроительство для Будзинского неразделимы, это – две половины одной профессии, где градостроительство теснейшим образом связано с социологией, психологией, этикой и экологией.

«Мы стараемся работать на стыке двух профессий – архитектуры и урбанистики, — пишет Будзинский. – Обе эти сферы мы считаем «практическими», где теория и практика должны иметь непосредственную взаимосвязь. В конфликте этих двух профессий по организации пространства накладываются друг на друга несколько факторов:
1) человеческие позиции «Я» и «МЫ»;
2) проблема равновесия процессов, создающих и поддерживающих жизнь,
3) задача противостояния краткосрочным политическим или финансовым итересам, как и императиву моды.

 

Поиск связей между тем, что в индивидуальном является общим, а в общем – индивидуальным мы считаем увлекательнейшей проблемой формирования современного пространства. Такой подход, дающий шанс докопаться до сути вещей, веру в творческую роль противоречий, а также осознание взаимозависимости каждой отдельной части и целого, мы стараемся реализовать в своей работе»3.

Пример Будзинского показывает, как даже на уровне одного человека (естественно, не в буквальном смысле) – человека, осознанно вернувшегося в лоно Традиции и нашедшего в ней опору своему мощному таланту, всё разрозненное и обессмысленное начинает собираться в единое целое: прошлое и настоящее,   архитектура и урбанистика, скульптура и декоративное искусство, культура и экология.




 

1 А.Г. Раппапорт. «О смысле и перспективах развития архитектуроведения»

2 Премодерном в философии называется Античность и Средневековье, модерн охватывает Новое и частично Новейшее время (до постмодерна).

3 Marek Budzyński. “Utrzymanie Życia jako podstawowa wartość przestrzeni Miast”.// Мarek Budzyński architekt sp. z.o.o.