И.А. Бондаренко. Модернизм как абсолютизация традиции

Рискованно выступать перед столь авторитетной аудиторией, не будучи специалистом по современной архитектуре. В то же время, это дает право высказываться достаточно вольно и без претензий на научную основательность. А высказываться, порой, нужно для того, чтобы поделиться наболевшим и увидеть реакцию знатоков. Надеюсь на ваше понимание, но снисходительности не жду.

 

Неудовлетворенность той архитектурой, которую в недавнее время стали величать «советским модернизмом», породила во мне уже в студенческие годы интерес к древности, когда создавались замечательные произведения архитектуры и градостроительного искусства на совершенно иных и плохо понимаемых нами сегодня теоретических основаниях. При поступлении в аспирантуру МАРХИ я поразил своего научного руководителя – уважаемую Татьяну Федоровну Саваренскую – заявлением о том, что новейшее и новое время слишком известно и понятно, а изучать надо, конечно же, средневековье и древность, где коренятся великие смыслы и тайны искусства, преданные забвению и даже поруганию  с высокомерных позиций якобы просвещенного и рационально мыслящего современного человека. При всей своей любви к эпохе Просвещения Татьяна Федоровна не стала меня переубеждать и поощрила молодежные порывы, а потом помогла оценить и выразить то, что получилось. За это ей огромная благодарность!

В самом общем виде традиционная архитектурно-градостроительная  культура представляется принципиальной альтернативой модернизму. Собственно говоря, именно так ставился вопрос самими основоположниками современного движения. В этой культуре царила идея неравенства, неравномерности, разнокачественности и разномасштабности. Отсюда – удивительная живописность, разрыхленность, сложносотканность объемно-пространственной структуры множества старинных поселений. Поборники нового мировоззрения усматривали в том безволие, хаос и несправедливость. Им казалось достаточным поставить дело на четкую рациональную основу, чтобы раз и навсегда навести порядок на земле. Таковым был внешний взгляд на наследие классового общества и на пропитанную суевериями и невежеством традиционную культуру, как простонародную, так и феодальную, и буржуазную.

Однако, можно взглянуть на вопрос изнутри, что я и попытался сделать. Тогда все оценки меняются, и общая картина хода истории становится иной. Прихотливая трассировка улиц, будучи производной от рельефа местности, оказывается естественной и, тем самым, наиболее рациональной. Разные величины и степени архитектурной выразительности зданий, опять же, естественно, отображают их статусные отличия.  Средневековые города и села нельзя считать хаотическими или сумбурными, наоборот, — в их планировке и застройке определенно доминировал принцип иерархической субординации, строгой чинности и уместности. Согласно этому принципу костяк поселения составляли наиболее значимые архитектурные объекты, для которых должны были отводиться подобающие места. А постройкам второстепенным и третьестепенным не уделялось большого внимания, они вполне закономерно оставались на периферии сознания и поэтому могли лепиться по месту довольно непринужденно. В свое время это никого не шокировало. Но с приходом нового времени ситуация кардинально изменилась, ибо во главу угла была поставлена задача придания картинной ансамблевости городским пространствам – улицам и площадям. Вот, когда началась борьба с портящими вид лачужками и клетушками.

Религиозное сознание тоже никак нельзя считать причиной нерационального формирования традиционных поселений. С древнейших времен люди обожествляли и одушевляли природу, да и свои собственные творения. Поэтому они просто не могли действовать так формально и бесцеремонно, как власти нового времени, особенно, в России, где была предпринята тотальная перепланировка всех городов и сел по регулярным геометрическим схемам.

Родовые наследственные отношения распространялись и на государственное устройство, носившее долгое время патриархально-аристократический характер1. Всеми признавалась исконная богоустановленность этих отношений. И вся картина мира в древности и средневековье была проникнута идеей иерархии, согласно которой каждый элемент этого мира несет в себе отблеск своего первообраза, архетипа, принадлежащего миру вышнему, а на земле воплощаемуся  лишь отчасти, «в чин и подобие», как сказано в Киево-Печерском патерике2. Эта великая идея служит ключом к пониманию общей логики формирования охарактеризованной выше неоднородной и удивительно притягательной архитектурно-пространственной среды традиционных поселений. В той среде возникали более или менее сильные визуальные акценты и связи, но в ней не было композиционной отточенности и завершенности. Здесь была гармония не абсолютная, а относительная, проникнутая внутренним движением по степеням совершенства. Люди понимали, что абсолютное единство недоступно для смертных, оно мыслимо только в будущем, в Царствии Божием.

Что означает с таких позиций утверждение абсолютной монархии и присущего ей регулярного градостроительства? – Порыв к достижению высшего совершенства — здесь и сейчас, на земле в настоящее время и навсегда.

Справедливости ради, надо заметить, что регулярная нарезка кварталов и их застройка однотипными домами практиковалась и в древности. Так проявляли заботу о равноправии, например, греческие колонисты. Иначе, но с огромным размахом в планировке столиц демонстрировали свою власть над пространством китайские императоры. Вполне понятны мотивы, по которым регулярными делались многие святилища – места встречи людей с богами, а также военные поселения и гетто, где требовалась жесткая дисциплина.

Людей всегда влекли поиски идеального мироустройства, которое, однако, в земной текущей действительности не получалось долговечным. Об этом специально рассуждал Аристотель в своей «Политике». Показательно его общее резюме, сводящееся к тому, что абсолютно правильного устройства общества на земле создать невозможно, и что вместо того, чтобы его искать, надо стараться умело сочетать разные формы правления, смотря по месту и обстоятельствам3.

Осуждая греховность этого мира, христианские подвижники уходили в монастыри, где создавали братства «во Христе». Эти братства в последующем вдохновляли социалистов-утопистов, но их религиозный опыт не мог быть механически распространен на светское общество. В целом, эпоха средневековья ярко показала, что вопрос совершенствования человека и его приближения к идеалу укоренен в религиозном эсхатологическом сознании. За пределами такого сознания начинается профанация этого вопроса. Тем не менее, порывы к достижению абсолюта активно захватывали и светскую культуру, особенно в эпоху позднего средневековья и, конечно же, в новое время.

М.В. Алпатов очень точно заметил в искусстве Московского царства ХVIIвека обостренное стремление «приблизить к себе божественное»4. Мысли о превращении Москвы в Третий Рим, Новый Царьград и Иерусалим были уместны в условиях всеобщего ожидания конца света и преображения мира. На этой волне появились и придворные «ревнители благочестия», считавшие необходимым  обновление традиций. Дело дошло до церковного раскола, не изжитого до сих пор. Поборники старой веры усматривали в происходившем осуществление пророчеств о воцарении антихриста.

Новые властители, беря на себя функции демиурга, стали преобразовывать общество, обещая ему светлое будущее. Они не отвергали традиционную иерархию, но пытались сделать ее абсолютно правильной и закрепить в виде отлаженного чиновничье-бюрократического механизма. Как просвещенные монархи, они старались избавиться от мистики и поставить дело на рационалистическую основу, беря на себя всю полноту ответственности за происходящее. Эти благородные порывы соответствовали сложившейся в эпоху Просвещения этике научного мышления, согласно которой считалось зазорным включать Бога в систему объяснения законов природы5.

Можно, конечно, восхищаться достижениями Российской и других империй, отмечать высокий профессионализм придворных архитекторов и градостроителей, но нельзя, вместе с тем, не замечать искусственности и жесткости создававшихся в то время идеальных конструкций. Об этом особенно ярко свидетельствуют классицистические архитектурные ансамбли, являющие собой само совершенство,  незыблемое в своей законченности, но чрезвычайно ранимое и хрупкое, словно кристалл.

Однако, самая прекрасная, но окаменевшая властная пирамида – это совсем не то, что содержится в эсхатологических ожиданиях человечества. Поэтому и возникали все более сильные протестные движения, призывавшие разрушить ее и поднимавшие на щит идею исконного общинного равенства и братства. Эту антииерархическую идею называют утопической, что не точно. Утопическими, то есть несбыточными являются обещания честолюбцев воплотить эту идею в жизнь в нашей лукавой преходящей действительности. А саму по себе, как мечту и цель стремлений, ее нельзя отрицать и высмеивать.

Сказанное помогает, как представляется, подойти к пониманию архитектуры модернизма не столько как контр-традиции, сколько как предельно абстрагированной, абсолютизированной и, одновременно, приземленной, прагматизированной традиции. Стремление к геометрически правильной, в первую очередь, ортогональной планировке, особенно в отдельных зданиях, пронизывает едва ли не все этапы истории архитектуры. Другое дело, что всюду была своя местная специфика и неполнота воплощения такого стремления. Теперь же, в ХХ веке, принцип ортогональности и модульности стал нормой, поставленной на поток. Базовые геометрические фигуры и их комбинации, освободившись от былых смысловых обременений, получили эстетическую самоценность, аппелирующую к вечности. Произошел отказ от исторической и религиозной символики архитектуры во имя чистоты ее формально-композиционных эффектов, прямолинейно связанных с утилитарными функциями. Так позиционировалась правдивость в архитектуре, оборачивавшаяся на самом деле бездушной абстракцией. Можно сказать, архитектура перешла из разряда станкового в прикладной вид искусства, задача которого сводится лишь к оформлению среды жизнедеятельности человека. Причем, человека среднестатистического, обязанного исправно выполнять функции винтика большого общественного механизма. Унификация, стандартизация, оптимизация стали казаться важнейшими инструментами осуществления идеала в действительности.

Приземленная архитектура призвана отвечать насущным потребностям человека и потому обладать сугубо реалистической масштабностью. Не нужно никакого божественного величия, иллюзорных обманов, масштаб должен определяться физическими размерами человека и его производственных процессов. Яркой декларацией такой позиции стал «Модулор» Ле Корбюзье. Другое дело, что реальная архитектурная практика была не столь однозначной.

Показателен тот факт, что ХХ век настроил архитекторов, художников и искусствоведов на оперирование категориями только абсолютной гармонии, не допускающей каких-либо «прибавлений и убавлений». При оценке произведения обычно констатируется, что оно либо хорошо, либо плохо скомпоновано, прорисовано, отделано — причем, в равной мере со всех сторон, удачно или неудачно включено в окружение. О степенях его совершенства говорить не принято, да и затруднительно, когда повсюду культивируется эксклюзивное творчество без образцов6.

Не стоит, наверное, осуждать признанных мастеров авангарда и модернизма за революционный максимализм и новаторство. Бог дал им великий талант, позволивший «хватать звезды с неба». Но надо понимать, что общая ситуация была совсем не такой лучезарной. В нашей стране она очень скоро оказалась и вовсе гнетущей, не оставляющей воздуха для творческих личностей «не от мира сего». Да и на Западе при гораздо больших вольностях стал править бал циничный прагматизм. Следует не забывать об этом противоречии, дабы не впадать в крайности при суждениях о той эпохе.

Но так или иначе, главным нервом всего происходившего было, как мне представляется, страстное намерение переделать земную человеческую жизнь, и саму природу, построить мир заново, своими собственными руками, на твердой, материалистической научной основе, без былых упований на таинственные высшие силы. Новые энергичные пророки, говоря «гордо и богохульно» [Откр. 13,5], очень постарались заместить извечный идеализм материализмом как гарантом реальных преобразований действительности. Тем самым, ход традиционной истории завершился и началась качественно новая формация абсолютного господства человека на земле, а потом и в космосе. Так настраивалось общественное сознание, очарованное успехами научно-технического прогресса и социальных революций. То, что испокон веков считалось прерогативой неба, было опущено на землю. Сакральные начала архитектуры и градостроительства стали программно замещаться профанными. С наибольшей откровенностью и наглядностью это проявилось, когда вся наша огромная страна стала полигоном для реализации типовой продукции домостроительных комбинатов. В таких убогих формах реализовывалась мечта о социальной справедливости. Но главная беда в том, что практическая реализация исчерпала и уничтожила саму эту мечту. Тому, кто верил в коммунизм, тяжело было это осознавать и искать иную веру. Хотя жизнь берет свое и дает новое дыхание…

Несколько слов об архитектуре тоталитарных режимов, внешне противоположной модернизму. Действительно, эта архитектура полна исторических реминисценций. Она не отрицает историю, а продолжает и пафосно увенчивает ее.  Дворцы для народа делают сказку былью. Традиция строить по авторитетным образцам как будто бы остается в силе, однако, в ней становится преобладающим редкое прежде движение по восходящей – с целью превзойти прежние образцы, превысить прежние меры и достичь-таки абсолютного совершенства. Весьма показателен в этом отношении Генеральный план Москвы 1935 года, наметивший конкретные шаги по быстрому преобразованию исторического города в целостную систему великолепных архитектурных ансамблей. Это можно назвать спланированным рукотворным преображением, делающим столицу идеальным городом. Идеальным – значит, не нуждающимся в дальнейших изменениях и не рассчитывающим на них. Не иначе, как само время должно замереть на этом пике эпохальных свершений и абсолютных рекордов.

Мы видим, что в иных формах здесь воплощалась та же, что и в модернизме, идея достижения и материализации идеала. Разница состояла в том, что лидеры современного движения искали идеал в вечных геометрических универсалиях, в аскетических протоформах, свободных от пресловутых исторических напластований. Простому народу такое интеллектуальное абстрактное формотворчество было (и остается поныне) малопонятным. В своем массовом упрощенном проявлении оно могло ассоциироваться только с идеализацией бедности. Совсем иное дело – дома с колоннами и виньетками, воплощающие идеал богатства, похожий на волшебную сказку. В ответ на такой запрос профессионалы старались и ордерным формам придать ореол вечности, во всяком случае, сверхустойчивости во времени. С.О. Хан-Магомедов предложил именовать эту классическую линию в истории архитектуры первым суперстилем, а авангардную – вторым7.

Укрепляя свою власть, И.В. Сталин, как известно, подверг гонениям коминтерновцев, а с ними и представителей художественного авангарда. В противовес им был провозглашен курс на освоение классики и утверждение социалистического реализма. Мы много говорим об этом кардинальном повороте, а потом, при Н.С. Хрущеве, о повороте обратном, отмечая массу существенных нюансов. Однако, важно обратить внимание на принципиальную общность основополагающих установок всего советского времени, а также в большей мере и общемирового новейшего времени. Общность эта предопределялась уверенностью лидеров в том, что закончилось время медленного исторического эволюцинирования и настал момент решительных действий во имя установления счастья на земле. Архитектурные модели бесконечно лучшей жизни внешне были разными, но по сути одинаково унифицирующими людей и принуждающими их к этому земному счастью.

Слава Богу, мираж оказался недолговечным. Преображение затянулось и рассосалось во времени, жизнь пошла своим чередом. Недотянувший до полной победы бескомпромиссный модернизм вынужден был переродиться в постмодернизм с его компромиссной всеядностью и принципиальной неустойчивостью. Категоричность диалектических и структуралистских пар противоположностей – или «да», или «нет» — уступила место признанию правомерности сосуществования и наслоения в одном предмете сразу многих характеристик – и тех, и других, и третьих, и четвертых, в том числе, и прямо противоположных, как это свойственно философии постструктурализма. Картина мира сильно усложнилась и вернула себе ореол таинственности.

Все это позволяет говорить об отказе от абсолютизма и восстановлении традиционного понимания относительности человеческих возможностей достичь совершенства. Тем самым, вновь создаются условия для естественного хода событий и органического развития архитектуры и градостроительства. Нам трудно, поскольку традиции искажены и линии преемственности прерваны, но у нас есть основания надеяться на восстановление в новой ситуации нормального порядка вещей. Для этого надо избавиться от все еще сильных модернистских стереотипов и антропоцентрической гордыни.




Примечания

 

1. Бондаренко И.А. Патриархальные устои древнерусского градостроительства // Архитектурное наследство. Вып. 59. М., 2013. С. 5-11.
2. Цит по: Воронин Н.Н. Зодчество Северо-Восточной Руси ХII – ХV вв. Т. I. М., 1961. С. 27.
3. Аристотель. Сочинения в 4-х томах. Т. 4. М., 1983. С. 484-485.
4. Алпатов М.В. Всеобщая история искусств. М., 1955. Т. 3. С. 288.
5. Розгачева И. Пьер Симон Лаплас / На пути к современной научной картине мира. // Энциклопедия для детей. Т. 8. Астрономия. М., 1997. С. 151.
6. Бондаренко И.А. Творчество без образца // Вопросы теории архитектуры. Архитектурное сознание ХХ – ХХI веков (Отв. ред. И.А. Азизян). М., 2001. С. 90-103.
7. Хан-Магомедов С.О. Иван Жолтовский. М., 2010. С. 7-9.