И.А. Бондаренко «Непринужденное единство»

Сегодня вызывает острое беспокойство хаотичность застройки многих городов. Возникают протесты против агрессивного вмешательства в исторически сложившуюся среду. Отсюда исходит призыв к наведению строгого порядка на всех этапах разработки и принятия проектных решений. Порядок этот кажется необходимым во имя достижения желанного архитектурно-планировочного единства каждого поселения, района и даже города в целом. Многих раздражает стихия частной коттеджной застройки в пригородах, отчего усиливается лобби фирм-застройщиков больших территорий, осваиваемых по единым архитектурным проектам. Считается, что хороший результат получается только тогда, когда объект находится в одних крепких руках. Это вполне ясный и давно апробированный вектор, ведущий к усилению властной вертикали. Но если твердый порядок и абсолютное единство будут достигнуты, то как решать выдвигаемые жизнью вопросы модернизации и развития?

 

Существует масса восхитительных образцов реализации деспотических архитектурных амбиций. Такие шедевры регулярного градостроительного искусства, как Санкт-Петербург, очаровывают и поучают, как дóлжно самим первым лицам государства лично контролировать планировку и застройку города, вплоть до мелочей. Об этом пишут серьезные авторы. Очевидно, так проявляет себя реакция добропорядочных людей на деструктивные процессы, порождаемые безвластием. Но ведь недаром при первой возможности эти процессы возникают. Принуждение к единству гнетет. Нельзя же все время стоять по стойке смирно. Людям нужна вольность, независимость, хотя им же нужен и общий порядок. Кстати, Петербург хорош не жесткостью, а сложностью, сочетанием абстрактного с конкретно-неповторимым.

 

Привычка мыслить альтернативами, диалектическими парами непримиримых противоположностей толкает нас из крайности в крайность. На самом же деле мы нуждаемся и в том, и в другом одновременно, но только в умеренном количестве.

 

Моя излюбленная тема – мягкое, естественно возникающее архитектурно-пространственное единство типичного средневекового поселения, отличающегося живописной, малопонятной планировкой, рыхлостью, а то и дисперсностью застройки и при этом какой-то особенной художественной системностью, цельностью и притягательностью. Непринужденность, естественность, органичность обнаруживается не только в средневековых, но и в древних поселениях, где преобладало общинное самоуправление,  а отчасти и в городах нового времени, тех, на которые не в полной мере распространялся диктат регулярности и предвзятой картинной ансамблевости. Следовательно, можно говорить о достаточно устойчивых и универсальных, проходящих сквозь толщу веков принципах свободного, можно сказать, беспечного, но, вместе с тем, добрососедского и благочинного единения разных построек в общем для них пространстве. Эти принципы нам сегодня важно уяснить и оценить по достоинству.

 

Непринужденность получалась тогда, когда хозяин был волен застраивать свой двор по-своему, смотря по потребностям и возможностям. Конечно, испокон веков существовали общие строительные правила и обычаи, а также весьма строгий социальный этикет и субординация. Вместе с тем, в своем доме каждый глава семейства был господином, «хозяином-барином», по известному русскому выражению. В документах викингов сохранилось ясное письменное свидетельство на этот счет: «все свободные люди должны быть неприкосновенны в жилищах своих». В созданном при Иване Грозном «Домострое» методично проводится аналогия между хозяином и хозяйкой дома и первыми лицами государства – «государем и государыней». Залогом посадского мира, по Домострою, была замкнутость в себе каждого дворовладения. Не следует вмешиваться в дела соседей и даже интересоваться ими, не следует приносить в дом лишнюю информацию с улицы и, конечно же, «выносить сор из избы».

 

Раз так, то неуместными оказывались в традиционной культуре и архитектурные приемы активной переклички, заигрывания, ориентации друг на друга и, тем более, намеренной композиционной взаимоувязки близрасположенных, но разнородных, в принципе, самодостаточных  зданий и сооружений. До сих пор в деревнях не принято заглядывать через заборы. Люди боялись сглаза и старались скрыть внутрисемейную жизнь. А то, что приходилось обращать к улице, выставляя напоказ – ворота, крыльца, двери,  окна – обязательно оснащалось физическими и магическими средствами защиты. Отсюда, очевидно, и происходит повышенная декоративность этих внешних архитектурных элементов усадьбы, двора, дома. Здесь изображались, вырезались и как-то крепились всевозможные апотропеи, начиная от знаково-геометрических и кончая зооморфными, в том числе устрашающе оскаленными и рычащими. К этой же традиции относятся и подлинные волчьи пасти, медвежьи лапы, оленьи рога, черепа на заборах, а также военные трофеи и щиты с геральдическими знаками. Христиане постарались все это заменить крестами и иконами, а мусульмане – орнаментами.

 

Традиционное устройство жилища требовало сокрытия главного в глубине, а на передний план вынесения второстепенного, вспомогательного и служебного. К ограждениям дворовых участков часто вплотную придвигались хозяйственные постройки, ремесленные мастерские и торговые лавки. Городские усадьбы от этого теряли крепостную суровость, хотя общие принципы их построения не подвергались ревизии. В дальнейшем выходящие на городские улицы монументальные фасады домовладений с их шикарными подъездами, магазинами и офисами стали казаться чем-то совершенно новым. Но при ближайшем рассмотрении выясняется, что новое качество расцвело на очень старой основе.

 

Испокон веков поселения складывались из неких микромиров – замкнутых и внутренне полноценных родовых гнезд – ревностных блюстителей суверенитета. Этот суверенитет порождал индивидуальный подход к формированию жилища, необходимый для того, чтобы дома отличались друг от друга, как сами люди. Действительно, требовалась хотя бы нюансная неповторимость, без которой свое нельзя отделить от чужого. При этом превалировала все же однотипность рядовой застройки, отвечавшая установке на то, чтобы не выделяться, знать свое место, жить и строить «как все».

 

Была и разнокачественность, разномасштабность, отвечавшая социальной субординации, однако до утверждения абсолютизма субординация смягчалась из-за множества равноправных в основе своей субъектов гражданского общества, которыми являлись главы семейств, вступивших некогда в союзнические отношения. Каждый из них мог претендовать на руководящий пост. Надо обратить внимание на эту патриархально-аристократическую демократию, при которой иерархия родов была переменной, а их подобие константным. Отсюда берут начало традиции соседской общины, посадского мира, которые особенно интересуют нас в связи с избранной темой.

Разделение людей по сословиям создало заметные, можно сказать, типологические различия между их жилищами. Но важно то, что и в этих условиях сохранялось относительное равенство и подобие домов внутри каждого типологического ряда. Мизинные люди должны были ретироваться перед вельможами, но между собой они оставались полноправными соседями. А вельможи между собой тоже старались соблюдать правила суверенитета и добрососедства.

 

В пределах городских стен, как известно, со временем возникала теснота, высокоплотная застройка. Согласно поговорке, можно жить и «в тесноте, да не в обиде».  Однако в больших городах обиды появлялись в связи с притоком населения и деформацией общинных отношений. Так, императору Юстиниану в свое время пришлось издавать специальный закон, регламентировавший соседское право в бурно разраставшемся Константинополе. Закон требовал, чтобы между домами соблюдалась определенная дистанция, чтобы один сосед считался с интересами другого, чтобы новые застройщики не загораживали старожилам виды на море.

 

Данные правила под названием «Закон градский» были включены в русские Кормчие книги XVII в. Г.В. Алферова, которой принадлежит приоритет в установлении этого факта, сочла возможным говорить о византийской законодательной основе древнерусского градостроительства. Думается, что это преувеличение, вызванное заманчивостью темы. Зато безо всякого преувеличения можно сказать, что исконные патриархальные основы добрососедских отношений были по большому счету общими для Руси и Византии, равно как и для иных стран и народов. Другое дело, что в период бурного роста Москвы XVII в. (а в период смуты – сумбурного и вероломного в отношении общинных порядков) обращение к законодательству Юстиниана имело вполне определенный идеологический и назидательный смысл.

 

Правильная геометрическая планировка ярко демонстрировала волю к строгому порядку, к обузданию хаоса. Но и живописная трассировка улиц была не безвольной, а вполне рациональной, поскольку целенаправленно сообразовывалась с изломами природного рельефа. И она создавала стабильный планировочный каркас, тоже подчинявший себе застройку. Кроме того, архитектурные доминанты, закреплявшие ключевые точки ландшафта, формировали определенную систему градостроительных акцентов и ориентиров. К этому надо добавить правила ориентации по странам света. Однако в отведенных под застройку ячейках плана оставалась некоторая свобода частного волеизъявления. Иногда этой свободы было совсем мало, как в военном лагере или за тюремной решеткой, в других случаях застройка могла «дышать» и «пошевеливаться», реагируя на особенности места, а то и вовсе чувствовать себя вольготно. За пределами города – на виллах и хуторах – возможна была практически полная свобода от внешних регуляторов. Что это значит? Свобода, самостоятельность каждой усадьбы была ее непреложным свойством. Она лишь механически, вынужденно ограничивалась там, где недоставало пространства. Но и в предельно стесненных обстоятельствах межи, разделяющие дворы, сохраняли значение нейтральных полос, пусть совсем узких, спрессованных до предела. Нам важно уяснить, что границы между соседями всегда сохраняли межевой, нейтральный статус (подобно тому, как границы между странами). Поэтому уличная застройка не могла не быть дискретной. Отсюда же следует, что как в правовом, так и в архитектурном отношении одно домовледение не должно было посягать на пространство другого.

 

Дискретность массивов городской, а тем более пригородной и сельской застройки позволяла жить своей жизнью разным архитектурным объектам и особняком, и в непосредственной близости друг от друга. Они не трактовались как взаимодополняющие и неотъемлемые элементы целостного ансамбля, а именно жили, соседствовали, иногда скучивались и толпились, вслед за хозяевами дружили, роднились и враждовали, перекликались или отгораживались друг от друга. Потому они могли и относительно безболезненно перестраиваться и видоизменяться. Получалась такая красота, которая допускала и прибавления, и убавления, — как в природе, и совсем не как у Л.-Б. Альберти.

 

Этот принцип становится все ближе и понятнее нам сегодня в связи с охраной памятников архитектуры. Они очень разные и по возрасту, и по характеру. Их никак нельзя подчинять единым правилам планировки и застройки, единому контексту. Они должны иметь каждый свой контекст, свою ауру, а для этого буферную зону, они должны хранить дух времени и дух места. Им необходимо обеспечить некую дипломатическую неприкосновенность, гарантирующую именно непринужденность, уверенность и вольготность  существования в неоднородной, но спокойной, корректной архитектурно-природной среде.

 

Таким образом, на передний план выдвигается вопрос об одухотворенности архитектуры и ее близости или чуждости человеку. Нельзя не признать, что люди умеют приспосабливаться к разным условиям, могут смиряться с обстоятельствами и довольствоваться малым. Но хотя бы в малой каморке, хотя бы во временном углу человеку всегда хочется обустроиться как-то по-своему.

 

ХХ век с его социальными революциями и научно-технической эйфорией породил явный дисбаланс между общественными и приватными ценностями в пользу первых. Стало принято считать, что это не дисбаланс, а закономерная и прогрессивная тенденция. Однако идти дальше некуда, надо возвращаться к нормальной жизни, понимая, что она требует гораздо большего внимания к индивидуальностям, частностям, мелочам.

 

Набравший слишком большую инерцию дедуктивный, то есть внешний, идущий от общего к частному подход к проектированию зданий как неотъемлемых элементов градостроительного целого  должен уступить свои позиции подходу индуктивному, внутреннему, индивидуальному, штучному, в хорошем смысле этого слова. Только тогда каждый элемент застройки сможет рассчитывать на возвращение к жизни, на обретение своего собственного лица и характера. При этом нельзя впадать в крайности, поощрять вседозволенность и под лозунгами либерализма пускать практику застройки на самотек. Все дело в нюансах. Руководство должно заключаться и в сдерживании эгоизма, собирании разрозненных элементов, и, наоборот, – в разукрупнении спекшихся и омертвевших массивов во имя появления в них признаков свободы, раскрепощенности, легкости, а с ними – дыхания жизни. Нельзя фетишизировать контекст и контекстуальный подход к проектированию нового в сложившейся ситуации, надо работать и над изменением этого контекста, во многих случаях слишком тяжелого, давящего, требующего беспрекословного подчинения себе. Хотелось бы избегать гнетущих ощущений и улучшать ситуацию. Надо вообще исключать из жизни насилие. Необходимо соблюдать определенную меру самостоятельности каждого архитектурного произведения, а главное, его внутренней сдержанности, деликатности по отношению к окружению. Плохо, когда здание шокирует, но еще хуже, когда его соседи в ответ на это теряют себя или делают гримасы. Правила хорошего тона требуют не замечать дурного, не реагировать на него.

 

Мы привыкли думать о выразительности застройки, ее неожиданных экспрессивных композиционно-стилистических эффектах. Я же почувствовал ценность нейтралитета, спокойствия, независимости в отношениях соседствующих архитектурных объектов (когда нет ни созвучий, ни диссонансов). Вот что необходимо для обеспечения полноправного положения каждого из них среди прочих. Таковым видится условие возникновения непринужденной естественности и гармоничности объемно-пространственной среды поселений.