К юбилею Академии художеств и её ученика. Академия 1920-х в мемуарах О.А. Бембель-Дедок

4 ноября 1764 года императрица Екатерина II «даровала» Академии художеств устав и «Привилегию» – этот день считается вторым рождением знаменитого учреждения1. Таким образом, осенью 2014 года Академия художеств в Санкт-Петербурге отметила 250-летний юбилей. А 30 октября 2015 года исполнилось 110 лет со дня рождения одного из её выпускников, известного белорусского скульптора-монументалиста Андрея Онуфриевича Бембеля2. Публикуем отрывки из воспоминаний Ольги Анатольевны Бембель-Дедок3, студентки скульптурного факультета Академии второй половины 1920-х годов и будущей супруги скульптора. Обучение Ольги и Андрея пришлось на один из самых драматичных, переломных периодов в долгой академической истории. Тем ценнее воспоминания, записанные Ольгой Анатольевной в 1960-годы и изданные небольшим тиражом в Минске в 2005 году к 100-летию А.О. Бембеля.

 

 

14A-AB-1c

 

 

* * *

И вот начались экзамены. Приехав, узнаю, что первый — обществоведение. Вот это номер! Я даже не читала газет. Вместо этого купалась и писала маслом. Даже бралась за обнаженную натуру и заставляла Стасю4 позировать на солнце, на берегу речки. Бедная Стася! В какой бы удобной позе она ни лежала, как только я бралась за карандаш, она кричала: «Ой, меня опять заковали в цепи!»

Обществоведение не было предусмотрено моей программой. Как всегда, среди толпы экзаменующихся нашлась группа всезнаек, которые охотно давали консультацию бедным колеблющимся девушкам. Двое занялись мной. Мы допоздна бродили по набережной, и я всё больше убеждалась в своём невежестве.

А наутро — нет моего экзаменационного билета! О, ужас! Бегу в канцелярию и бормочу об этом. Ледяной взор канцеляристки. «С тех пор, как стоит Академия, такого случая не было». Беспрецедентно! Как же теперь быть? Она пожимает плечами. Все-таки дубликат билета мне дали.

Не помню, как я сдала политграмоту, думаю, в этом большая заслуга нашего милого «Лиха». Политэкономию он в нас внедрил.

Впереди рисунок и скульптура.

На экзамене дали рельеф. Неожиданно и необычно. Но я рада, я лепила его с Всеволодом Всеволодовичем5 и уже знаю основные принципы. Поставлен «Дискобол». Я леплю приподнято и бодро и краем глаза наблюдаю моих товарищей.

Девушек только три. Высокая стриженая смуглянка явно смущена. Да оно и понятно: она только что кончила школу — никакой подготовки.

Вторая — маленькая, чуть кукольная, держится уверенно. С нею друзья: высокий, кудрявый, очень застенчивый парень и второй — блондин, пониже. Как хорошо быть не одной. Они тайком ободряют, поддерживают друг друга. Очень высокий, неприступно авторитетный товарищ в галифе с кожей лепит, не глядя вокруг. А впереди, легко играя стекой, в сложном ракурсе лепит коренастый крепыш в клеше и матросской синей блузе. И эта работа невольно привлекает внимание. Я леплю планами, и парень в галифе тоже. А этот дает всю форму целиком, свежо и законченно. Рельеф дает сразу впечатление круглоты. Точный рисунок уводит фигуру в пространство.

Но, Боже мой, как недоступно высокомерен сам автор. С какого Олимпа он взирает на нас, грешных! Какое высокомерие написано на его полудетской мордахе! «Жаль, что такой, несомненно, талантливый мальчик так дурно воспитан», — решаю я и смотрю в другую сторону.

 

 

14A-AB-2d

 

 

Неделя трудов — и известны результаты. В числе принятых три отмеченных: Ульянова (товарища в галифе), Бембеля (мальчика в матроске) и моя. Я ликую. Рисунок сделан параллельно. Теперь литература и математика. Выручайте, «кончики пальцев»! Пишу сочинение на вольную тему: «Мои взгляды на роль искусства». Боже мой, что я там написала. На десятом небе от успеха, опять почти поверив в свою гениальность и призвание. Я развернулась. Как, вероятно, улыбались читавшие этот наивный девичий лепет. И много позднее, когда я вспоминала свою писанину, мне было неловко. Но ошибок там не было, и математика прошла без заминки. Я принята. Ведь и по происхождению я — дочь рабочего.

И вот я вступаю в стены, которые заприметила еще в свой первый детский приезд. Я буду учиться в этом мрачном храме, куда, казалось мне, вступают самые избранные. Я буду ежедневно проходить мимо древних египетских сфинксов, застывших на гордой Неве… Нас принято одиннадцать: Ульянов, Хома, Бембель, Ахунов, Лоренцов, Ваня Баранов, Шкамерда, Счастнев, Кучерова и я.

Егор Измайлов, с которым судьба свела меня позднее, срезался на математике. 

* * * 

Большую роль для меня сыграло то, что мне дали стипендию. Я смогла больше не брать денег у мамы и сестры и все равно была богаче, чем год назад: 33 рубля — это больше, чем 30, и не надо платить 10 за комнату, общежитие стоит гроши. В такой комнате мне жить ещё не приходилось. Третий этаж в бывшем дворце, комната большая, светлая, с балконом на Неву, паркет, лепные потолки и нас только трое: Надя Кучерова — моя однокурсница, высокая смуглая украинка из Симферополя; Катя Алексеева — гладко причесанная, коротко остриженная по-крестьянски в кружок, с характерным волевым, с горбинкой, носом и голубыми маленькими глазами. Она была уже на втором курсе и сразу же стала главной. Третья — я.

Из гнетущего, ещё напоминающего Достоевского, Петербурга я переселилась в новый город — Ленинград. И я уже не обуза близким; не беда, что мне ещё много учиться, меня обеспечивает государство. Легко и свободно стало дышать.

Начались занятия. Теперь уж каждый день с 9 утра я шла на Литейный и 4 часа работала в скульптурной мастерской. [...] 

* * * 

Итак, я студентка скульптурного факультета. Всё ново для меня. Всё кажется «романтичным». А наш профессор Роман Романович Бах6 — почти семи- или восьмидесятилетний старец, маленький, волочащий ногу (тогда я еще не знала, что это значит), язвительный и очень остроумный. В десятом часу мы издали слышали его шаги: стук палки и шарканье отстающей ноги; наконец появлялся он сам. Тишина. Роман Романович обходит всех и каждому задает вопрос: «Где Вы учились? У кого?». «В Витебске у Керзина», — отвечают Хома и Бембель. «Хорошо, — говорит Р. Р. — Сразу видно, работа идет хорошо. А Вы?». Бедные Лоренцов и Ахунов! Каждый день они должны отвечать: «В Свердловске, у Синайского». «Тьфу! Оно и видно!» — и шествует дальше: — Вы?». «Нигде», — отвечает Надюша Кучерова. «Это лучше. Лучше нигде, чем у Синайского». Мое положение неплохое: «У Лишева». — «Хорошо, хорошо». И так каждый день.

О руководстве нашей работой не могло быть и речи. Р. Р. указывал на недостатки, которые бросались ему в глаза, но не мог учить нас какой-либо последовательности в работе. Я руководствовалась принципами, внушенными мне Лишевым, смотрела, как работают старшие курсы, училась у товарищей. Катя Алексеева регулярно приходила корректировать меня и Надюшу. Но по рельефу проф. Симонов повёл нас строго научно, он за четыре года научил нас владеть принципами рельефа. Богом в Академии был Матвеев. Старшие курсы только его и признавали. У нас он вёл композицию. Очень спорным было его руководство. Он был лишен рационального начала. Ни один принцип не был им сформулирован. Объяснить он ничего не мог. Жест. Два-три отрывистых слова. «Вы поняли?». Его понимали старшие. И поясняли нам. Мы прислушивались. И уже на первом курсе у нас появились оппозиционеры. 

* * *

Я была неразвита и не подготовлена. Полное невежество в вопросах искусства. Ещё в техникуме я тащила себя за уши, все воскресенья проводила в Эрмитаже, иногда в Русском; читала, ходила на выставки. Особое место занимали посещения собраний художников. Меня ошеломила атмосфера неприязни, личной вражды, резкости в спорах, переходившей в личные оскорбления. То был период, когда формалисты всех мастей и толков провозглашали свои декларации, рвались к власти, боролись за руководящие места. Институт истории искусств был полностью в их руках. Я в нем не «осела». Просто времени не хватало. Всё оно шло у меня на лепку, на рисунок, на акварель. А в Академии и вовсе стало не до шуток, к концу года «чистили» случайно попавших, не оправдавших доверия. Да и просто мне мало было четырех часов скульптуры, иногда я не шла на лекции, оставалась ещё работать. Штудировали анатомию, лепили голову; перешли к античным слепкам. Академия была ещё оплотом «академизма». Волны протеста её захлестывали снаружи, они же поднялись и изнутри.

Вот к нам приехал Луначарский. С ним была киноактриса Малиновская. Жеманная, нарядная и явно ничего не понимающая, она ходила как украшение группы властителей по мастерским. Но вот состоялось собрание коммунистов и комсомола с тов. Луначарским. А «беспартийная масса» осталась без узды и без присмотра. Но здесь были свои вожди. Всё было организованно. Момент был использован блестяще. Занятия сорваны. Мы все на собрании. Ораторы бьют себя в грудь.

Все формалисты Ленинграда выступили здесь. Академия душит таланты, уродует жизнь. Закосневшая мертвечина требует уничтожения. Жизнь мчится вперед, как паровоз, дряхлая косность стоит на пути и мнит себя способной остановить жизнь, остановить паровоз. Да нет же, она, мертвечина, будет раздавлена. Долой гипсы! Долой анатомию! Долой одряхлевших духовно, живущих в XIX веке профессоров! Дорогу студентам! Дорогу кубистам! Дорогу беспредметникам!

Я слушала, разинув рот, и всё это мне очень нравилось. Но ясно было видно, как из волн протеста выглядывают ловцы рыбки в мутной воде.

Много хлопот нашему руководству наделало это собрание. Всё осталось, конечно, по-старому. Резолюцию направили Луначарскому, она осталась без ответа. В ответ на протест ВТИ тринадцать, согласно их желанию, были уволены. Некоторое время мастерские гудели. Потом тринадцать стали проситься назад, каяться. Их простили, приняли. Учебные планы, программы остались прежними.

По вечерам приходило к нам много ребят, до хрипоты спорили об искусстве. Катя была заводилой. Меня поражало их полное неумение выражать словами свои мысли. То же было характерно для Союза художников. Зато очень широко применялись жесты. 

* * * 

Итак, последний, четвертый учебный год. Много перемен он нам принёс. Новый ректор Маслов7. «Административный восторг» — так называется подобного рода деятельность. И в этом административном восторге он завернул так круто, что расхлебать его «кашу» удалось только через много лет.

Прежде всего, была изгнана старая профессура. На подготовленных заранее собраниях-спектаклях профессора наши отчитывались о своей творческой и педагогической деятельности. Затем начиналось линчевание. Студенты один за другим выступали с трибуны и лили грязь. Такому же оплеванию подвергся и Всеволод Всеволодович Лишев. Забыто было всё, что дал он Академии, своим студентам. Сжав зубы, сидела я. И не я одна — ведь много было у него учеников, ценивших его вклад.

И тут выступил Андрей. Он часто и со смаком выступал, и говорил всегда, не считаясь ни с кем и ни с чем. Но здесь он превзошел себя. Защищая Лишева, оценивая его роль в Академии, он вскрывал причины гонения. Уничтожающей критике подверг он линию Маслова. Он высмеял поддержку парторганизацией мероприятий, направленных на развал учебы студентов. Вообще это было забавно. Засунув руки в карманы, голодранец ходил взад-вперед по сцене и громил ректора и парторганизацию. Затем резкое выступление Лишева, его «до свидания!».

Аплодисменты оба оратора сорвали неплохие, да и планы дирекции слегка покачнули.

Итак, профессора изгнаны. У нас остался только Симонов, уже не в роли декана, а лишь скромного преподавателя рельефа. Он очень приспосабливался к студентам, был с нами в хороших отношениях. Держался он не так уж за свое профессорское место. Ему хотелось хоть что-то сохранить от учебных планов, сохранить возможность передачи знаний.

Музей скульптуры Академии художеств был единственным в своем роде в Советском Союзе. В нём были редчайшие слепки, почти первые с античной скульптуры. История искусства Греции и Рима была представлена очень полно, и не только мы, но и студенты других художественных учебных заведений проходили в нём историю искусств.

«Долой гипсы!» — издал наш Маслов боевой клич, и полчища студентов, одержимых бешеным восторгом разрушения, принялись громить Антиноев, Зевсов и Венер. В течение нескольких часов музейные залы и академический парк превращены были в груды битого гипса. 

* * * 

К нам перевели живописцев и скульпторов из Москвы. На наш курс пришли Штамм и Вениаминов — очень симпатичные и талантливые ребята. Их приёмы в работе резко отличались от наших. И фактура также. Они очень обостренно воспринимали форму, утрировали, но лишь настолько, чтобы резче выявить характер, и, моделируя, не заглаживали поверхность, а оставляли зернистую фактуру.

Мне нравились их живые, свежие работы и они сами. Хотя девизом нашего обучения была «организация формы изнутри», отнюдь не все её воспринимали. Ещё в первый год обучения один из подающих надежду студентов — Заир Азгур8 — говорил мне, что никак не мог понять, что за этим стоит. Но он и не стремился к этому. Интуитивно схватывая объём и форму, он всё свое внимание и любовь отдавал отделке поверхности. Прорабатывая глину, он заглаживал и полировал свои бюсты, добиваясь фактуры гладкой и блестящей. Он таки не ужился в Академии. Несмотря на успехи и признание, он ушёл со второго курса и увлёк за собой не менее одарённого Володю Риттера. Ходили легенды, якобы они бродяжничали, пытались перейти границу, даже были обстреляны. Но так или иначе, Володя вернулся, потеряв два года, а Заир, так и не найдя себе школы по вкусу, работал и рос самостоятельно. 

* * *

Оставшись без профессора, мы гадали, кого нам дадут взамен? Пригласят ли москвичей или кого-нибудь из ленинградцев?

Но мы ошиблись. Деканом был назначен Белашов, в прошлом году окончивший ВХУТЕМАС. Он был хороший организатор и общественник. В преподаватели попала Катя Алексеева — она тоже окончила учебу.

Раз утром входит к нам Коля Саватеев. «Принимайте преподавателя!» — говорит он, смущаясь и смеясь.

Мы растерялись… Как-никак, ведь мы же дипломники! Ребята не скрыли своего иронического отношения. Ведь Николай — умный, активный, энергичный человек, но он совсем не был талантлив. В искусстве он просто был незаметен — и вот теперь он наш преподаватель.

Мы с Надей сразу завязали с ним разговор. Он наш хороший товарищ, и надо было разрядить неловкость; мы только не знали, говорить ему «ты» или перейти на «вы» ради такого случая. И всё же, отдавая на уроках дань вежливости Коле, мы пользовались каждой возможностью затащить к себе на совет Катюшу Алексееву.

Из скульпторов появились Королев (с ассистентом Поповым), Шервуд, Синайский. Всё изменилось. Живая натура сменила гипсы, наброски — длительные постановки. В композицию вошла сжатость, упрощение дошло почти до схемы.

Коллективный метод работы стал девизом. И нас, несчастных индивидуалистов, именно наш курс, где не было двух одинаковых мнений, где каждый городил и доказывал свою собственную философию искусства, — нас заставили делать одну коллективную дипломную работу. «Ленин и народ», «Вождь и революция» — как-то так называлась наша тема.

И началось! Сначала спорили. Долго спорили об основных принципах. О роли Ленина в революции, о связи с народом, о том, что такое народ, из каких он состоит классов и прослоек, о способе воздействия вождя на массы, о том, какая форма должна соответствовать идее революции, о том, как воплотить наши идеи в конкретную скульптурную форму. Кто в лес, кто по дрова. И начали лепить. Кто лепит, кто перелепливает. И ни один преподаватель не знает, каким должен быть коллективный метод работы.

Был объявлен мировой конкурс на памятник Тарасу Шевченко. Наш институт — теперь он назывался Институт пролетарского изобразительного искусства (ИПИИ) — включился в него. Все, кроме нас, дипломников, были разбиты (по личному желанию) на бригады и стали работать над проектами. Работа пошла дружно, с большим подъёмом. Бригады подобрались по сходству взглядов, невзирая на курсы, молодые преподаватели тоже в них включились. Лучшие проекты были посланы на конкурс. И проект Кати Алексеевой (там работал и Володя Риттер) получил премию. Это дало повод ликовать всему институту.

Но наш диплом от этого не стал лучше. Слишком уж разные мы были люди, и сумма наша дала результат очень ничтожный.

* * *

Выступление Андрея в защиту Лишева, а также вся его резко критическая позиция в адрес ректора и тех, кто его поддерживал, принесли свои плоды.

Прежде всего, его сняли со стипендии. На 4-м курсе дипломник остался без средств и стал работать в порту грузчиком, так как одной моей стипендии нам двоим было мало. Правда, раз нам улыбнулось счастье: Андрей получил премию на конкурсе фарфорового завода (Ломоносовского). Он сделал группу «Октябрь» — работа свежая и оригинальная. Уже не помню, 150 или 250 рублей (стипендия была 65 р.). Месяца два мы были счастливы. Не только я, но и мои подруги по комнате нашли у себя под подушкой шоколад.

* * *

Снятием со стипендии дело не ограничилось. Маслов громил отщепенца Бембеля в каждом своем выступлении. Угрозы принимали зловещий характер. Партийная и комсомольская организации собирали «материал». Появился термин «бембельщина». Стенгазета напечатала памфлет. Андрею подсказали, что готовится обследование его комнаты, чтобы застать его койку и личные вещи в беспорядке. Он подготовился, заправил койку по военному образцу и повесил портрет Ворошилова. Комиссия была удовлетворена.

И хоть бы каплю Андрей стал от этого осторожнее. В не менее резком тоне, чем сам Маслов, он осмеивал мероприятия ректора и покорную поддержку его студенческим активом. Мои призывы к осторожности не помогали нисколько. Много резких и принципиальных споров было с Катей. Она говорила и со мной. И очень страдала, видя, к каким бесчестным методам борьбы прибегали его противники. Дошли до того, что его другу Вилли Грибакину, который почти молился на Андрея, предложили порвать дружбу с Бембелем под угрозой исключения из комсомола.

Будучи оскорблена как женщина, Катя стояла выше личных чувств. И она прилагала много усилий, чтобы удерживать Андрея от резкостей его протеста. Но это не привело ни к чему.

* * *

Год кончался. Наша дипломная работа была страшнее страшного. Я радовалась уже тому, что не сидела в этом Ноевом ковчеге9.

Когда кончался учебный год, ко мне пришла Катя поговорить о том, как со мною быть. Было два варианта: первый — выдать мне диплом, как всем однокурсникам, или второй вариант — по болезни, в виде исключения, дать мне возможность остаться еще на год. Я обрадовалась второму варианту: мне так нужно было и так хотелось учиться ещё. Да и совесть мне говорила, что взять диплом я ещё не должна. Как много мне потом пришлось об этом пожалеть! 

Итак, я сама оставила себя без диплома, на который имела право не меньше, чем мои однокурсники.

А с Андреем расправились просто фантастически. Хотя у него бывали только первые и вторые категории (рисунок всегда был в числе первого десятка), ему в дипломе было отказано как «академически не успевающему», и предложено было получить справку «о прослушании». Подобного произвола я ещё не видала в жизни. Такая подлость была совершена на глазах у всех педагогов, у всего студенчества. Но ни один голос не раздался в защиту.

 

Всякая критика «линии ректора» была подавлена…

 

 

14A-AB-3b

Андрей Бембель в конце 1943 — начале 1944 гг., во время создания бюста Николая Гастелло

 

14A-AB-4b

Бюст героя Советского Союза лётчика Николая Гастелло. Скульптор А. Бембель. 1943. Фото О.С. Романова, 2014

 

14A-AB-5b

Скульптура «Родная Беларусь», венчающая павильон Белоруссии на ВДНХ в Москве. Скульптор А. Бембель, 1951–1952

 

14A-AB-6b

Памятник Менделееву перед зданием химического факультета МГУ на Воробьёвых горах в Москве. Скульптор А. Бембель, 1954

 

Курган славы. Скульпторы А. Бембель, А. Артимович; архитекторы О. Стахович, Л. Мицкевич; инженер Б. Лапцевич. 1969

 

14A-AB-8b

Вход-звезда в мемориальный комплекс «Брестская крепость-герой». Скульптор А. Бембель. Архитекторы В.М. Волчек, В.П. Занкович, Ю.И. Казаков, В.А. Кароль, А.А. Стахович, Г.В. Сысоев. 1971

 

 

 

 

1 Первая дата – 6 ноября 1757, когда Академия была основана императрицей Елизаветой Петровной по инициативе М.В. Ломоносова и И.И. Шувалова.

2 Андрей Онуфриевич Бембель (1905-1986) – белорусский советский скульптор, народный художник БССР.

3 Ольга Анатольевна Бембель-Дедок (1906-1974) – белорусский советский скульптор.

4 Анастасия Анатольевна Дедок, сестра Ольги.

5 Всеволо́д Всеволодови́ч Ли́шев (1877-1960) — русский и советский скульптор. Народный художник СССР (1957). Лауреат Сталинской премии второй степени (1942).

6 Роберт Романович (Робертович) Бах (1859-1933) — российский скульптор, академик Петербургской Академии художеств (с 1891).

7 Фёдор Афанасьевич Маслов – ректор Академии художеств с 1929 по 1932 гг.

8 Заи́р Исаа́кович Азгу́р (1908—1995) — советский и белорусский скульптор. Народный художник СССР (1973).

9 Ольга Бембель-Дедок была в академическом отпуске.