Прямоугольный Нью-Йорк

«…это самый смелый акт предвидения в западной цивилизации: земля, которую он делит, – никем не заселена; население, которое он описывает, – нереальное; здания, которые он расставляет, – призраки и деятельность, которую он определяет, – несуществующая».

Рэм Колхаас. Нью-Йорк в бреду


Длинный и узкий, как индейское каноэ, Манхэттен делит бухту на две части. Воду с одной стороны острова назвали Восточной рекой, а с другой – Северной, хотя на самом деле это не реки, а длинные рукава бухты и течения в них – только приливы и отливы. Северную реку потом переименовали в Гудзон, по имени человека, впервые по ней поднявшегося вверх, но на навигационных картах река по-прежнему зовется Северной.

Первое поселение, а за ним – военный форт и портовые причалы появились на южной оконечности острова, выходящей в большую удобную гавань. Нью-Йорк, в то время ещё безымянный торговый пост, впервые упоминается в 1624 году, но административную самостоятельность как город он получил в 1686-м, когда городская ассамблея обратилась с петицией (и щедрым денежным подношением) к губернатору провинции Томасу Донгану и тот с лёгкостью от имени английского короля дал им все права на самоуправление. Мало того, в том же документе, который вошёл в историю под названием «Чартер Донгана», он как бы между прочим отдал под власть крохотного городка весь остров Манхэттен. Это был воистину королевский подарок! Городские власти получили возможность распродавать землю и пополнять казну, когда чувствовали в том необходимость.

С момента своего рождения Нью-Йорк рос, подчиняясь законам, отличным от путей развития старых европейских городов. В Европе город возникал вокруг замка местного барона, и наиболее ценная земля была под его стенами. Чем дальше от замка, тем беднее становились районы. Дальние окраины всегда заселяла нищета.

В Нью-Йорке всё было наоборот. Город возник и развивался от порта. Там были банки, конторы, корабельные компании, пассажирские и грузовые причалы, мастерские, таверны – словом, там была работа, там была жизнь, и рабочий люд селился именно там. Состоятельные люди стремились оторваться от грязного перенаселённого «нижнего города», источника смертельных эпидемий и преступности, и двигались вверх. За ними устремлялись дорогие магазины, отели, газетные издательства, театры и модные салоны.

Нью-Йорк рос с катастрофической быстротой. Он вбирал в себя тысячи и тысячи иммигрантов, и они заполняли крохотное пространство, где, казалось, дышать уже было нечем. По первой переписи населения, в 1790 году в Нью-Йорке насчитывалось 33 тысячи жителей; за 20 лет, к 1810 году, эта цифра утроилась, а в 1830 году население перевалило за 200 тысяч. Нью-Йорк рвался вверх, на север. Это был самый динамичный город в мире: каждое десятилетие его социальный центр смещался на новое место.

Нью-Йорк развивался хаотично. Новые жилые районы перемешивались с фермерскими усадьбами и загородными резиденциями, не подчиняясь никакому заранее намеченному плану. Улицы прокладывались произвольно, как то было удобно каждому землевладельцу, и к началу ХIХ века Нью-Йорк представлял мешанину улиц, сходную разве что с иным средневековым городом.


«В небольшом квартале к западу от Вашингтон-сквера улицы перепутались и переломались в короткие полоски, именуемые проездами. Эти проезды образуют странные углы и кривые линии. Одна улица там даже пересекает самоё себя раза два…»

О. Генри. Последний лист



Ситуация становилась тревожной. Быстро растущий город грозил превратиться в огромный запутанный лабиринт (что и случилось впоследствии с другими нью-йоркскими районами – Бруклином, Бронксом и особенно Квинсом). Городские власти обратились в управление штата с просьбой назначить ответственных людей, способных разработать план будущего Нью-Йорка – города. (Нью-Йорк вполне мог бы сделать такие назначения своею властью, но отцов города беспокоила мысль, что политики, пришедшие им на смену и в чем-то несогласные с новым планом, могут просто отменить проект и все останется по-прежнему. Решение же, принятое законодательными органами штата, остановить сложнее. Дальновидные были люди!)

В 1807 году штатом была утверждена Комиссия по прокладке улиц и дорог в городе Нью-Йорке в составе трёх человек. Этой комиссии потребовалось четыре года для создания генерального плана развития города. План был принят властями к исполнению сразу же безоговорочно и без какого-либо обсуждения. Он получил название «Комиссионерский план 1811 года» (The Commissioners’ Plan of 1811). Две особенности этого плана сразу же обращают на себя внимание.

Городская сетка составлена из прямоугольных унифицированных блоков в двухмерной декартовой системе координат и напрямую наложена на довольно сложные очертания Манхэттена. Она полностью игнорирует природную топографию острова. Именно двухмерность плана прежде всего вызывала недоумение. Манхэттен – это огромная скала, которая постепенно снижается со своей самой высокой точки на севере к низинам южной части острова. Но спуск этот неровный, он изобилует крутыми подъёмами и неожиданными спусками. Как можно проложить улицы без учета этой топографии?

Простая прямоугольная схема, отсутствие диагональных улиц, площадей и парков также приводили в изумление: что это – недостаток профессиональных знаний, отсутствие воображения или злой умысел? Как можно заранее спроектировать город таким скучно-монотонным и сознательно уничтожить природную красоту Манхэттена?!

Кому же поручили эту ответственнейшую и сложнейшую работу и кто посчитал себя достаточно компетентным, чтобы взяться за такую грандиозную задачу? Официально у комиссии не было главы, но, безусловно, лидирующей фигурой был Говернер Моррис – друг Вашингтона, один из отцов-основателей Соединенных Штатов, подписавший Декларацию независимости, соавтор американской конституции, сенатор, дипломат и пр., и пр., и пр. К этому времени он уже отошёл от активной политической деятельности, жил в Нью-Йорке и был очень уважаем.

Другой член комиссии, Симеон Де Витт, профессиональный геодезист и топограф, служивший главным геодезистом американской армии и в течение пятидесяти лет – главным топографом штата Нью-Йорк, был наиболее
подготовленным к выполнению поставленной задачи.

И, наконец, третьим членом комиссии был адвокат и бизнесмен Джон Разерфорд, обеспечивавший правовую поддержку проекта (а надо сказать, что претензий и судебных исков было множество).

Комиссия, в свою очередь, назначила геодезиста и картографа Джона Рандела своим главным инженером. (Некоторые историки не без основания считают Рандела подлинным автором манхэттенской решётки, поскольку Моррис и Де Витт в это же самое время были вовлечены в грандиозный проект канала Эри.)

По завершении своей работы в 1811 году комиссия выпустила меморандум «Замечания комиссионеров по прокладке улиц и дорог в городе Нью-Йорке на основании Акта от 3 апреля 1807 года». В этом документе комиссионеры изложили результаты своей работы и дали пояснения, как они пришли к окончательной идее плана. Интересно проследить ход рассуждений членов комиссии.

Прежде всего они должны были решить, «в какой форме и манере выполнить планировку; должны ли они (комиссионеры говорили о себе в третьем лице. – Ред.) ограничить себя прямолинейными и прямоугольными улицами или применить что-то из предполагаемых усовершенствований – окружностей, овалов и звёзд, безусловно украшающих планировку, независимо от эффекта их воздейсвия на удобства и пользу».

Итак, сомнения были. И небезосновательные. В 1791 году французский архитектор Пьер Л’Энфант создал планировку столицы Америки, будущего города Вашингтона, изобилующую диагональными магистралями, кругами и овалами. Л’Энфант перенёс в Америку устойчивые традиции европейского барокко, его план напоминает столетней давности неосуществлённые проекты перестройки Лондона после пожара 1666 года, разработанные архитекторами Реном и Эвелином.

«При рассмотрении этого предмета они не могли не иметь в виду, что город должен быть создан главным образом для обитания людей и что ровные, прямоугольные дома дешевле всего при возведении и наиболее удобны для жилья. Результат этих очевидных и простых рассуждений был решающим», – прямой намек на Вашингтон, который создавался не как жилой город, а как административно-бюрократический центр государства. Столице нужны площади и просторные перекрёстки, монументы и статуи. Нью-Йорк же – город деловой и должен быть прост и сугубо утилитарен.

Критики находят ещё одну немаловажную причину воинской организованности плана: Моррис был жёсткий политик, сторонник сильной централизованной власти. Он не очень верил в человеческую рациональность, в его представлении люди легко поддавались страстям, праздности или просто капризам. Строгая городская планировка должна была служить поддержанию порядка, умственного и физического, при этом в унификацию городских кварталов и стандартизацию застроечных участков был заложен определённый демократический принцип: планировка не делала различия между социальным или материальным положением землевладельцев.

Приняв основную идею, комиссионеры перешли к деталям: «Определив таким образом, что схема должна быть прямоугольной, другим важным рассуждением было: как совместить эту схему с планами, уже принятыми частными владельцами, дабы не делать никаких серьёзных изменений в их расположениях». Здесь комиссионеры, несомненно, кривят душой. С самого начала они собирались выровнять и подчинить новой планировке весь остров, включая уже застроенные зоны. Это немедленно породило возражения и сильное противодействие со стороны землевладельцев. Новый план представлял для них реальную угрозу; предполагаемые улицы не знали препятствий, будь то чьи-то посевы, усадьбы, дома или просто деревья. Из существовавших выше Хаустон-стрит 1865 домов в конечном итоге снесли 721. Было от чего заволноваться! Джон Рандел вспоминал позднее, что городской шериф арестовывал его несколько раз из-за судебных исков. Его рабочих встречали крайне враждебно, особенно когда при трассировании им требовалось пройти сквозь чей-то дом, спилить ветви деревьев, а то и дерево целиком. Легенда говорит, что Бродвей отвернул от своей прямой линии и пошёл наискосок через Манхэттен, после того как влиятельный владелец фермы отказался срубить ради Бродвея свою любимую яблоню. (Кстати, лондонские проекты Рена и Эвелина остались неосуществленными по сходной причине: не могли разобраться с домовладельцами, и король приказал сохранить планировку такой, какой она была до пожара.)

В конце концов в Нью-Йорке тоже решили оставить в покое существующую часть города и её обитателей, добавив новые улицы только там, где они не затрагивали чьи-то интересы. Поэтому на плане все улицы от 1-й до 13-й выглядят странными кусочками. Первой улицей, пересекающей Манхэттен по прямой линии от берега до берега, стала 14-я. И на север от неё вся манхэттенская решётка выстроилась безупречно организованной.

Следующая проблема – воздух и здоровье.

«…может показаться удивительным, что на плане оставлено так мало свободных площадей в пользу свежего воздуха и, как следствие, сохранения здоровья. Разумеется, если бы город Нью-Йорк стоял на берегах таких малых рек, как ена или Темза, ему потребовалось бы большое количество открытых мест. Но морские заливы, обнимающие Манхэттен, создают необычайно удачную ситуацию, как в отношении здоровья, так и удобства коммерции».

То, что комиссионерам в 1811 году казалось очевидным, через каких-то сорок лет стало неприемлемым: Нью-Йорк задыхался; он уже подобрался к пятидесятым улицам, в нём было полмиллиона жителей, ему не хватало открытого пространства, зелени, мест для отдыха, прогулок и развлечений. Стало ясно, что морские рукава не справляются с очисткой воздуха. Городу нужен был парк. В 1853 году городское управление выделило 700 акров (283 гектара) в ещё не застроенной части Манхэттена, превратив их в огромный заповедник дикой природы в центре города. Это была очень серьёзная поправка к Комиссионерскому плану.

Итак, прямоугольная схема принята. Манхэттен прорезан поперек 155 улицами (стритами) шагом в 260 футов (1 фут = 0,33 м) и вдоль – двенадцатью авеню. При прокладке авеню комиссия старалась использовать уже существующие дороги, и потому расстояние между ними различное: от 610 до 920 футов. Ширина авеню и нескольких магистральных «стритов» принята 100 футов, для всех остальных улиц – 60. В том, что сейчас эти улицы превратились в узкие, мрачноватые, забитые транспортом глубокие ущелья, винить комиссионеров трудно: они жили во времена конных экипажей и трёх-четырёхэтажных домов и не видели реальных признаков каких-то перемен.

Комиссионерский план не предусматривал планировку всего Манхэттена: самая северная улица была проложена у подножия так называемых Гарлемских высот, оставив нетронутой очень значительную северную часть острова.

«Кого-то может удивить тот факт, что не весь остров был распланирован как город, а другим как раз покажется смешным, что комиссионеры предусмотрели место для такого количества народа, какое не соберётся на подобном же пространстве в Китае… Нет ничего невозможного в том, что значительное количество людей сосредоточится в Гарлеме с южной стороны холмов, но совершенно невероятно, что в ближайшие столетия (!!! – Ред.) земля севернее Гарлема покроется домами».

Да-а-а… Предчувствие их обмануло. К концу XIX века население Нью-Йорка приблизилось к миллиону и продолжало расти; в 1898 году Манхэттен объединился со своими соседями – Бруклином, Квинсом, Бронксом и Стейтен Айлендом, образовав огромный метрополис общей площадью в 303 квадратные мили (784 кв. км). В период между 1883 и 1909 годом через Восточную реку (East River) были перекинуты четыре гигантских моста, и народ выплеснулся из переполненного Манхэттена в ещё малозаселённые районы.

В ноябре 1810 года Говернер Моррис доложил нью-йоркской ассамблее, что комиссия завершила свою работу; три месяца спустя Джон Рандел положил на стол мэру города трехметровую детальную карту новой планировки Нью-Йорка, нанесённой поверх существующей. Проект был закончен, наступила пора его осуществления.

Какой бы ни казалась сложной предварительная работа – она была ничто по сравнению с тем, что Ранделу предстояло сделать. Перед ним лежало огромное пространство: холмы и скалы вперемежку с заболоченными низинами, заросшими непролазным кустарником, ручьи и довольно глубокие водоёмы… На эту реальную землю нужно было перенести с бумаги то, что пока ещё было фантазией: 170 улиц общей протяжённостью более 300 миль! Эта работа заняла 10 напряжённых лет. Ранделу пришлось усовершенствовать старые и создавать новые измерительные инструменты, его трассировка до сих пор изумляет своей точностью. На всех предполагаемых перекрёстках были установлены так называемые монументы – метровой высоты мраморные блоки с нанесёнными на них номерами улиц. Если установить монумент было невозможно, например, на обрывах скал, туда загонялся мощный анкерный болт. Всего было установлено 1549 монументов и 98 болтов. Затем началась прокладка улиц.

В начале ХIХ века дорожно-строительных машин ещё не существовало. Первый паровой экскаватор появился только в 1835 году, лет десять спустя после начала работ в Манхэттене. Все делалось вручную. Скалы взрывались, сотни рабочих кирками и лопатами разгребали завалы, давая дорогу улицам; камни и грунт вывозили на телегах в низины и использовали для выравнивания дорожного профиля. Стройка больше напоминала военную операцию, которую с тревогой и чаще всего c возмущением наблюдали местные жители.

«Да эти люди способны срыть все семь холмов Рима!» – восклицал изумлённый современник. Когда работа была закончена, Манхэттен представлял собой странную картину: гигантскую сетку улиц с очень редкими строениями. Как будто прошёл ураган и унёс все дома. Но теперь остров был готов принять новых жителей.

Прошло двести лет с момента создания комиссионерского плана, и все двести лет он будоражит умы и рождает споры. Упорный критицизм долгое время доминировал среди практиков, теоретиков и историков архитектуры, в энциклопедиях и учебниках. «Утомительно скучный… безвкусный… монотонный… жёсткий… без визуально притягательных объединяющих элементов… бесконечная повторяемость прямых углов…» –так в 1860-х оценивал проект создатель Централ-парка Фредерик Олмстед и сто лет спустя повторяла нью-йоркская активистка Джейн Джейкобс. Противники прямоугольной системы до сих пор уверены, что Нью-Йорк был бы намного лучше с огибающими холмы улицами, диагональными магистралями, боковыми проездами и тупичками.

Тем ни менее с каждым годом план всё больше и больше доказывал свою правомерность. Прежде всего, одинаковые участки давали возможность быстрой стандартизированной застройки, столь необходимой в стремительно развивающемся городе. Прямоугольная сетка оказалась практичной при прокладке водопроводных и канализационных сетей; сказалась она и в прямолинейной простоте городской транспортной системы. С изобретением лифта город обрёл третье измерение. Зажатые в тесные рамки параллелепипедов, здания устремились вверх, с каждым годом набирая высоту и стараясь обогнать друг друга. Вместо традиционной горизонтальной распластанности здания неожиданно встали на-попа, создав принципиально новый стиль: архитектуру небоскрёбов. С этого времени Манхэттен стал полигоном современной архитектуры.

Была ли манхэттенская матрица ошибкой самоуверенных некомпетентных людей или результатом гениального видения Нью-Йорка как некоего футуристического символа – сказать трудно. Сейчас прямоугольная сетка неотделима от образа Махэттена, она породила подражания во всех уголках мира, да и представить иным многомиллионный деловой город невозможно.

P. S. На комиссионерском плане улицам не даны названия. Было бы смешно подыскивать названия незаселённым улицам, да ещё в таком количестве. Поэтому им были присвоены номера, да так оно и осталось. Для горожан номера давно перестали быть порядковыми числительными, а стали именами собственными. А некоторые – даже нарицательными, как, например, Пятая авеню – символ богатства и преуспевания.