Собор в эпоху атеизма

Век нынешний и век минувший отличны от прежних эпох более всего тем, что бед и страданий не стало меньше, а вот надежды на воздаяние, спасение и лучший мир ставшее в значительной мере неверующим человечество лишилось. Вера и неверие теперь – предмет свободного выбора, в чём видят достижение цивилизации. Пусть так. Но что стало с соборами – некогда средоточием всей культурной жизни, да и жизни просто?

Они никуда не делись, хотя в наши дни стало чрезвычайно популярно метафорическое употребление слова – от соборов электричества итальянских футуристов (электростанций) и собора социализма с обложки манифеста Баухауза до стадионов как «соборов наших дней» и «храмов искусств», то есть музеев.

Именно советские зодчие преуспели в создании разнообразных псевдохрамов (станций метро, крематориев и т. д.). В 1920-е годы, к примеру, такую функцию выполнял рабочий клуб. И как часто новый «храм» воздвигался буквально на руинах старого с использованием добытого оттуда дефицитного кирпича – увы, сносили не одни лишь жалкие поделки Тона, жертвами борьбы с религиозным мракобесием могли стать ценнейшие памятники прошлого. Как ни восхищайся мощным ДК ЗИЛа в Москве, трудно позабыть тот печальный факт, что выстроили его братья Веснины на месте Симонова монастыря…

Клуб при бывшем Путиловском заводе в Ленинграде получили из фабричной церкви – в своём роде тоже «клуба», где были и хор, и различные кружки и общества, как говорили в советское время, отвлекавшие рабочих от классовой борьбы, но также и от сект, и от банального пьянства. Лидер ленинградского конструктивизма Александр Никольский возвёл здесь не только первый в городе рабочий клуб, но, возможно, и первый памятник нового стиля; пикантность ситуации в том, что в начале своей карьеры зодчий успел поработать на этой стройке – помощником автора, Василия Косякова. Никольский отнёсся к творению учителя без особого пиетета, решительно изменив облик постройки. В ту пору такое было ещё в новинку, епархия даже посмела зодчего от Церкви отлучить. Но атеист Никольский воспринял произошедшее с юмором и не раз заходил в ближайшую к дому церковь послушать проклятия в свой адрес; быть может, ощущал он себя при этом немного Львом Толстым…

По иронии судьбы, когда конструктивизм впал у властей в немилость, а для рабочих теперь уже Кировского завода выстроили новый ДК, авангардную церковь перелицевали «в ордерах» – и в таком виде лет 20 назад вернули верующим… Упрощённый вариант истории храма Христа Спасителя в Москве. А ведь тоновской постройке предшествовал другой проект – на Воробьёвых горах, где после войны поднялась высотка МГУ. Вообще же, семь сталинских гигантов в панораме Москвы воспринимаются почти так же, как в старом европейском городе готические храмы.

Зодчие Страны Советов были не прочь хоть изредка заняться безусловно сакральными пространствами: заманчиво вступить в спор с великими мастерами прошлого. Повезло Алексею Щусеву, до революции самому яркому церковному строителю России, получившему в 1920-е задание возвести нечто более всего похожее на храм – мавзолей. Когда же Хрущёв прямо обвинил сталинские дома в возмутительном сходстве с церквями, кое-кто из зодчих нашел себя в реставрации, восстанавливая храмы Новгорода или Пскова, порой произвольно подходя к задаче «возвращения первоначального облика». Так, в Киеве к выдуманному пятнадцативековому юбилею «матери городов русских» (в 1981 году) умудрились из скромных археологических останков Золотых ворот сотворить не просто новые ворота, но и церковь вверху.

Как же быть теперешним зодчим, которым после долгого перерыва разрешили наконец строить храмы? Коль скоро есть в них потребность, остро встаёт вопрос: что за облик следует придать этим сооружениям? Показательно, что за двадцать с лишним лет свободы совести в стране не выстроено ни одного по-настоящему масштабного нового собора: всё, что делают, отличается крайней скромностью, прямо-таки стыдливостью, и к числу шедевров мирового зодчества явно не принадлежит. Почему же невозможна русская капелла Роншан – лишь потому, что нет у нас Ле Корбюзье?.. Или такую церковь не примут православные, посчитав её просто-напросто непохожей на церковь?

На Западе за рамками строгого модернизма порой предпринимаются интересные попытки примирить старое и новое, когда проектируют храмы, на что-то из прошлого похожие. Некоторые архиконсервативные решения поистине курьёзны – как реплика собора Св. Петра среди болот Кот-д’Ивуара… В разных странах – и христианских, и мусульманских – строят порой без оглядки на то, какой век на дворе и что за стиль в моде. Это кажется оправданным в том случае, когда речь идет о завершении старого собора. Ведь почти что родовым признаком таких сооружений можно считать длительность осуществления проектов – слишком грандиозных, чтобы уместиться в пределы жизни одного поколения. Часто исследователям кажутся более интересными те здания, в облике которых хитро переплелись несколько эпох.

Разумеется, соборы, начатые недавно, могут быть на данный момент ещё не окончены – как англиканский храм Нью-Йорка. Их только предстоит завершить когда-нибудь. Собор Мадрида завершён совсем недавно и даже демонстрирует ожидаемую многослойность, будучи готическим внутри и барочным снаружи, – только всё это принадлежит последнему времени и, однако ж, не так и плохо…

Впрочем, по популярности своей ему далеко до главной церковной стройки Испании, что уже много лет идёт в сердце другого города – Барселоны. Собор-то там успели завершить в XIX веке, а вот под самый занавес того столетия затеяли новое строительство, к которому подключился вскоре таинственный Антони Гауди – зодчий столь популярный сегодня как среди массовых туристов, так и у искушённых ценителей. И у католической церкви, признавшей этого, несомненно, одержимого человека «юродивым ради Христа», то есть блаженным!

Можно бы признать чем-то близким к гениальности то, как загадал Гауди всем нам главную загадку: ровно до тех пор, пока не завершена работа, ни критики, ни само время, всё расставляющее, как принято считать, по местам, не способны вынести окончательный вердикт. А именно – удалось Гауди, в самом деле, сообщить своим последователям столь мощный импульс, чтобы храм в конце концов всё же состоялся, пускай и с некоторыми искажениями? Судя по тому, что всё отчетливей вырисовывается в центре Барселоны, можно осторожно предположить, что ответ – скорее нет, чем да. Лучше уж максимально затянуть завершение работ либо вовсе их свернуть, ибо то, что появится вот-вот, свидетельствует о близости Гауди скорее китчевому стилю Диснейленда (пряничный домик невообразимых размеров), нежели секретам средневековых мастеров. Нет, не стоило ему замахиваться на такое неподъёмное задание, как строительство собора! Собор мстит.

Менее известный эксперимент поставили в английском Ливерпуле. Здесь затеяли сразу два собора – для англиканской и католической общины. Строились они так долго, что, стартовав лет 100 назад, второй освятили в пору, когда уже на весь мир гремела слава ливерпульской четверки, ну а первый – после её распада… И лишь англиканскому храму удалось сохранить изначальный замысел, принадлежавший сэру Джайлзу Гилберту Скоту, ещё отец и дед которого занимались строительством неоготических храмов… Собор Скота с мощной башней посредине похож на его последнее творение – электростанцию на Бэнксайд в Лондоне, сущий «собор электричества», ставший недавно храмом искусств (галереей Тейт-Модерн) и дерзко спорящий с расположенным по соседству Св. Павлом. Собор в Ливерпуле из тех, что язык не поворачивается назвать подделкой или новоделом в смысле подражания стилям прошлого, он на удивление подлинен, словно выстроен не в двадцатом, а в каком-нибудь четырнадцатом столетии…

Его соперник терпит фиаско при сопоставлении… Но нет в том вины ещё одного замечательного английского консерватора, сэра Эдвина Лаченса (Edwin Landseer Lutyens). Для католиков приморского города придумал он грандиозную крепость, увенчанную куполом. Всё, что успели сделать до Второй мировой, – массивное основание с криптой. Сказанное некогда о третьем Исаакиевском соборе Петербурга можно повторить и в адрес того, что вышло у ливерпульцев, – «низ каменный, а верх кирпичный»: получилась палатка кочевника, поставленная средь руин чего-то ей несоразмерного. Увы, после войны и смерти автора общине не хватило сил и средств сохранить верность изначальному замыслу, и они почли за лучшее ринуться в объятия модернизма, пригласив компетентного строителя социального жилья Фреда Гибберда, который и сочинил сей причудливый шатёр. Он, наверное, имел в виду Скинию Завета… Равным образом, и антенны, её венчающие, – не что иное как терновый венец, а расположение верующих вкруг алтаря – отсылка к раннехристианским практикам, отнюдь не намек на зрелище, цирк…

У Оскара Нимейера в Бразилиа собор ещё ближе к цирку, там даже есть акробаты под куполом – вообще-то ангелы… А вся ажурная конструкция кажется не то вигвамом, не то трубой электростанции, не то увеличенной репликой дюшановской сушилки! Вот она, слабость метафорики послевоенного модернизма: высокое значение, объявленное зодчим, сталкивается с ироничной интерпретацией у всех, кто не способен оценить пафос автора. Нимейер хотя бы творил в пустыне (бразильских плоскогорий), вдали от цивилизации; хуже, когда такого рода модернистские выкрутасы совершаются в сердце старинных городов.

Яркий пример такого формализма – святилище Слёз Мадонны в итальянской Сиракузе, заметный издалека островерхий конус. Нелегко отрешиться от образа ракеты с детской площадки или, хуже того, приспущенного зонтика уличного кафе!

Лучше, пожалуй, стройная часовня школы ВВС в Колорадо-Спрингс, пусть в разрезе она и воспроизводит несущий смерть боевой самолёт… И даже такой уникальный мастер, как Кендзо Танге, взявшись за возведение католического собора в Токио, не смог придумать ничего посложнее гигантского креста с поднятыми вверх, словно крылья бабочки или птицы, рукавами. А Вальтер Гропиус спроектировал мечеть для Багдада в виде чалмы на трёх опорах, похожей ещё и на сдувшийся футбольный мяч… Незаурядный храм в Руане на месте сожжения Жанны д’Арк своей запутанной композицией призван был, по всей вероятности, отсылать зрителя к образу полыхающей вязанки дров, вышло нечто вроде китайской пагоды, детали же окон (языки пламени?) при ближайшем рассмотрении обнаруживают подозрительное сходство с мотивами ислама.

Таких церквей в образе чего-то элементарного, более похожих на скульптуры, нежели на архитектурные памятники, создано немало по всей Земле. Их творцы дистанцировались от классического модернизма с его скучной прямолинейностью. Сакральное пространство в стеклянной коробке – нечто для любой конфессии малопригодное. Часовня Технологического института штата Иллинойс Миса Ван дер Роэ неслучайно стала предметом остроумного анализа Чарльза Дженкса, постаравшегося доказать, что это котельная, а вот котельная рядом – напротив, часовня! Что ж, у Миса была, несомненно, какая-то собственная религия, символ которой – пустой крест, не имеющий отношения к Христу, но выражающий нечто для зодчего более значимое: пересечение вертикали с горизонталью. Впрочем, других церквей ни он, ни его последователи не создали.

Наоборот, к сакральному неизбежно должно было обратиться то направление модернизма, что ставило свободу выше порядка и ненавидело прямые линии и углы. Немало превосходных храмов успела возвести благоволившая неоготике Веймарская республика, пока новые власти Германии не решили, что с христианством им не по пути, для неоязычества же СС никаких храмов не требовалось. Но раньше, чем это случилось, немецкий экспрессионизм, близкий средневековым традициям, совершил немало чудесных открытий, вроде церкви Фрица Хегера на Гогенцоллерндам в Берлине. Странно только, отчего не поучаствовал в возведении храмов самый дерзкий новатор – Ханс Шарун, продолжавший трудиться и после войны, когда среди разрушенных городов хаотические нагромождения могли показаться чем-то более реалистичным, нежели правильные коробки Миса.

Именно так мыслил самый успешный представитель церковного модернизма, Готфрид Бём. Название «церковь Девы Марии среди руин» в Кёльне говорит само за себя. В причудливых кристаллах куполов и башен, созданных Бёмом, смутно-трагическое начало необрутализма находит долгожданное объяснение: вот что могло увидеть человечество наутро после Дрездена и Хиросимы… Трагично, но не уродливо, по-своему даже возвышенно.

И ровно эти качества можно обнаружить у далекого от экспрессионизма, брутализма или готики Огюста Перре. Убежденный атеист, даже некрещёный, он создал, пожалуй, две лучшие церкви XX века. Сначала подарил парижскому пригороду Рэнси храм, названный «бетонная Сен-Шапель» – с акцентом на первое слово, ведь это именно признание в любви к новому, для многих непривычному тогда материалу. Затем, много лет спустя, в разрушенном до основания Гавре Перре возводит поразительную церковь Сен-Жозеф, похожую на маяк, внутри же ужасающую парадоксальным сочетанием вихря цветных пятен витражного света и одухотворяемой ими мрачной тяжести бетонных опор.

Чего не сделал Шарун, довелось осуществить жителю Финляндии Алвару Аалто, который своеобразно истолковал заветы зодчих-экспрессионистов противостоять тотальной геометризации, неустанно открывая красоту неправильности. Кажется, его подход к архитектурной форме хоть и дальше от готики, но более взвешен, здесь нет тяги к поверхностным эффектам, есть, напротив, какая-то удивительная точность кривизны. Неслучайно Аалто – ещё один выдающийся строитель церквей послевоенной Европы.

Куда курьёзнее церковь Грундтвига в Копенгагене, задуманная Педером Енсен-Клинтом ещё в 1920-е, а завершённая уже после войны. Детское представление о сходстве готического фасада с органными трубами доведено здесь до монументально-навязчивого воплощения.

Последний на сей момент памятник экспрессионизма, собор Рейкьявика, напоминает уже не на орган, а скорее ракету на старте… Так экспрессионистский порыв былых времен путём крайнего упрощения пришёл к изначальной же банальности модернистских храмов в форме крестов или палаток.

В чём же причина такого упадка – в одном лишь отсутствии дарований, соразмерных столь сложной задаче?

Отрешимся на время от тонкостей архитектурного решения. Бросим поверхностно-эстетский взгляд на предметы культа… Видно, что западная церковь стала какой-то очень бедной, точнее, скромной, не без воздействия радикального протестантизма (образ мысли, восходящий к великому пророку современности – Адольфу Лоосу). Мы тоже находим неприемлемым наивный фольклорный китч, хотя бы и в стенах деревенских храмов, нам ближе призывы обратить взор ко «внутреннему собору», Царствию Божию внутри нас. Не случайно и Лоос противопоставлял традиционным орнаментам незримую архитектуру Бетховена. Но ведь время его музыки тоже миновало!

Впрочем, если даже современные стены должны быть голыми, белыми, стерильными – сами эти стены ещё никто не отменял! Положение архитектуры завидно: людям всё ещё надо где-то собираться, хотя бы и с тем, чтобы петь наивно-неумело и как-то иначе выражать свои чаяния. Храмы будут строиться среди домов до тех пор, пока будут сами эти дома, а в них люди. Но если образ – во всех тонких оттенках смысла слова – утрачен, в наступившем безобразии никакая дерзкая архитектурная мысль не сможет скрыть водворившуюся внутрь мёртвых оболочек тягостную пустоту.