Статья «О классике, красоте и лужковском стиле»

Размышления по поводу интернет-дискуссии


K1-2-1



Употреблять термин «красота» в профессиональном архитектурном сообществе в наше время просто неприлично. Сразу попадешь в разряд дилетантов и провинциалов, любителей лужковского стиля. Приличными считаются понятия выразительности, пропорциональности, динамики, экспрессии и т.п. На первое место в перечне архитектурных достоинств уверенно вышла умелая организация пространства.

И все же нашу природу обмануть трудно – она бессознательно стремится к абсолюту и ищет безусловного совершенства. Чтобы насладиться им, мы совершаем архитектурные паломничества к тем шедеврам прошлого, о которых и профессионал, и любитель скажет без всякого риска показаться смешным: это прекрасно!

Итак, попробуем отважиться и поискать ответ на риторический для многих вопрос: что же такое красота вообще и красота в архитектуре в частности? Девальвированное и ставшее едва ли не синонимом слова «пошлость», понятие «красоты» является, однако, одним из смысловых узлов и центральных проблем философии. Она и станет опорой нашей интуиции и ориентиром в безбрежном море произвольных толкований.

Спецификой интерпретации красоты в философии классического типа является принципиальное отнесение ее к трансцендентному, божественному началу. Основы такого подхода к Красоте были заложены философией Платона, в рамках которой вещь воспринималась прекрасной, совершенной в силу соответствия своему идеальному образу, божественной идее, воплощение которой, собственно, и выступает целью бытия данного объекта. Таким образом, красота мыслилась как абсолютная субстанция; прекрасное же воспринималась как воплощение красоты в конкретных вещах. Платоновская концепция Красоты, воспринятая и развитая в христианстве, стала основой европейской эстетики на многие века. Красота воспринималась как одно из определений Бога, наряду с Любовью и Истиной. Проявления божественной красоты, рассыпанные в мире, возносили душу к Первоисточнику красоты: человек, «видя здешнюю красоту, вспоминает красоту истинную»; «любовь к узренной красоте прорезывает у души крылья и побуждает ее взлететь» (Платон). Феномен прекрасного как отражение божественной, абсолютной Красоты обретал характеристики нормативности и закреплялся в канонах.

Классические теоретики отнюдь не пренебрегали термином «красота». Один из первых афоризмов, предлагаемых изучающим философию, гласит: «Мир един, истинен, хорош и красив». У Платона читаем: «Сила добра принимает форму в природе красивого». (Таким образом, красота отождествляется и с добром). Из Альберти: «Есть нечто большее, слагающееся из сочетания связи числа, ограничения и размещения, нечто, чем чудесно озаряется лик красоты. Это мы называем гармонией, которая, без сомнения, есть источник всякой прелести и красоты. Ведь назначение и цель гармонии – упорядочить части, вообще говоря, различные по своей природе, неким совершенным соотношением так, чтобы они одна другой соответствовали, создавая красоту». Что удивительно, о пространстве в классическую эпоху говорили мало, однако пространственные решения были вполне совершенными. Это особенно бросается в глаза в сравнении с современным «культом пространства» (Малевич, один из предтеч русского архитектурного авангарда, даже называл себя «председателем пространства»).

 

Итак, каким же образом (спросит скептик) красота невидимого Бога может приобретать конкретные черты и воплощаться в зримой и осязаемой архитектуре? Ведь универсального канона не существует, и лики красоты весьма многообразны. Тадж Махал, Кельнский собор и храм Покрова на Нерли столь же прекрасны, сколь и не похожи между собой, потому, что они – лишь осколки и слабые отражения абсолютной красоты.

Генетическая память о потерянном рае, родство души с Богом-Творцом, общение с Ним в молитве и откровениях, передаваемые из поколения в поколения знания были для наших предков основой для сложения канонов красоты. Красоты относительной и многообразной, но устремленной вверх. Когда исчезало это стремление к абсолюту, оставалась мертвая форма, которую через некоторое время сметал новый дерзновенный творческий порыв.

 

До начала прошлого века вся европейская и европоцентричная архитектура развивалась в русле платоновско-христианской парадигмы. Однако набирающий силу процесс секуляризации давно уже выхолащивал идею Красоты, разрушая ее ранее непреложное тождество с Добром и Истиной. Красота становилась лживой, мертвой и продажной формой, что вызывало справедливое отторжение у честных художников. А стрелка компаса, ранее неизменно указывающая вверх, фатально потеряла ориентир. Некоторые стали абсолютизировать само искусство, архитектуру. Однако функция архитектуры по определению обслуживающая. Пока архитектура служила прекрасной, всеобъемлющей, над-утилитарной идее – она была прекрасна. Если нет великой объединяющей идеи – может ли возникнуть великая архитектура?

 

Некоторые видят причины кризиса архитектурного языка в промышленном способе производства, который, действительно, мертвит и выхолащивает форму. Однако проведем параллель с современной «серьезной» музыкой, в которой «способ производства» остался прежним. В одном из своих интервью известный скрипач и дирижер Сергей Стадлер говорит: «На концерте из произведений современной музыки будет пол-зала, треть. А объявите Первый концерт Чайковского – и получите полный зал… Если сейчас устраивать концерты, как в эпоху барокко, когда исполнялись практически только недавно написанные произведения, то вся концертная жизнь прекратится через неделю. На всем земном шаре. Не только в России… Люди хотят в концертах слушать знакомую им музыку прошлого. Не знаю, почему, не знаю я. Вот купите диск какого-нибудь из современных композиторов – будете его ночью слушать для удовольствия? Вот вам и ответ».

 

Причина, конечно, не в оскудении талантов – их немало. Но в восприятии любого искусства человеку важен момент бессознательного узнавания чего-то подлинного и органичного. Посреди обезличенного стекло-бетонного стандарта, вавилонского смешения индивидуальных языков и мертвых слепков с минувшего нам насущно не хватает подлинной объективности, живого порыва к красоте. Мы не выбираем время, в которое живем. Но чтобы отыскать спасительный ориентир, абсолютный и вечный, вовсе не нужно поворачивать время вспять…