Традиция по-роттердамски

Сведения об авторе:

Леонид Соломонович Нейфах – архитектор и художник. Занимался теорией и практикой трансформируемых и передвижных зданий, теорией визуальных искусств. Автор монографий «Пластическая структура» и «Невидимые линии».

У Корбюзье то общее с Люфтваффе,
Что оба потрудились от души
Над переменой облика Европы.
Что позабудут в ярости циклопы,
То трезво завершат карандаши.

И. Бродский. Роттердамский дневник



Этот эпиграф подтверждает известную истину, что великий человек велик не во всём и, когда берется не за свое дело, может наговорить много глупостей. Поэт имеет в виду, что немцы разбомбили Роттердам во время Второй мировой войны, а современные архитекторы-де изуродовали его окончательно. Хорошо, конечно, критиковать, ничего не предлагая. Между тем общепризнанно, что послевоенный Роттердам превратился в экспериментальную площадку мирового значения, что именно там рождаются идеи, в значительной мере определяющие архитектуру будущего. И другой, к сожалению, нет! Однако мнение Бродского интересно для нас тем, что не один он так думает. Многих, как и его, пугает непохожесть современной архитектуры на привычное, традиционное о ней представление. Но все дело в том, как понимать традицию, что вкладывать в это весьма непростое понятие. Как правило, воспринимать новое и успешно развиваться мешает чрезвычайно узкое, даже примитивное представление о традиционном как о готовом наборе некоторых стилистических признаков. На «примитивиста» та архитектура, в которой эти признаки присутствуют, действует успокоительно, а та, где их нет, кажется чуждой, холодной и вызывает отторжение. В Голландии я был приятно удивлён, как удачно там сверхновое уживается со старым и как это сочетание положительно оценивается горожанами. Причина, мне кажется, в том, что голландцы понимают традицию значительно более гибко и широко, чем это принято у нас. Соображениями на эту тему я и хотел бы поделиться с читателем.

Однако вернёмся к Роттердаму. Он является ярким примером движения вперед, примером того, что традицию не обязательно продолжать, ее можно создать заново, и её воздействие, влияние на окружение выйдет далеко за пределы архитектуры. В этом молодом, стремительно развивающемся городе чувствуешь себя так, как будто попал на стройку или в лабораторию. Стремление к новизне заметно на каждом шагу. За каждым углом можно встретить что-то необычное, всё на ходу, всё в строительных лесах. Интернациональная архитектура, которая в первый момент может показаться неожиданной, вполне соответствует многонациональному составу горожан (в городе проживают представители примерно ста народов со всех континентов). Интернациональность, склонность к эксперименту, если угодно, становятся традицией. Да, это творческий, кипучий, рабочий город. В его архитектуре заложен инновационный заряд, который, несомненно, передаётся жителям, формируя их облик, поведение и систему ценностей – свободных, доброжелательных и откровенных. Короче говоря, гражданин РФ, оказавшись в Роттердаме, особенно остро ощущает, что попал в другой мир, как бы на другую планету, в мир свободы, толерантности и незнакомых ему эстетических представлений.

«Инновационность» Роттердама поражает прямо с вокзала, похожего по форме на остроносую бумажную птичку, только гигантского размера. Выйдя с привокзальной площади, мы попадаем в ошеломляющий мир абстрактной геометрии. Многоэтажные стеклянные кубы соседствуют в нём с не менее многоэтажными клиньями и цилиндрами, прямой угол – с острым, а квадрат – с овалом. Порой склонность роттердамцев к эксперименту берёт верх над трезвым расчётом. Достаточно вспомнить одиозный жилой блок «Кубический дом», который представляет собой фрагмент города-крыши, утопической идеи, популярной в 60-70-е годы прошлого века. Каждый дом в этом жилом комплексе имеет форму куба, повёрнутого под углом 45 градусов и опирающегося одним из углов на гексагональный пилон. Дома сблокированы в виде моста над оживлённой магистралью (этакий современный вариант флорентийского Ponte Vecchio). Идея города-крыши заключалась как раз в том, чтобы для повышения плотности населения и лучшей инсоляции поднять жилую часть города над землёй (это была бы «крыша»), а внизу расположить общественную зону и транспорт, которые освещались бы через разрывы в крыше. Таких кубов здесь 40, каждый из них – трехэтажная квартира, а по замыслу архитектора – «дерево», а все вместе они – «лес».

Однако чтобы устроить привычный, традиционный быт в кубическом лесу, как признаются жертвы утопии, нужны чудеса изобретательности. Жизнь «в кубе» сопряжена с целым рядом неудобств. Двадцатый век приучил нас жить «в квадрате», на квадратных метрах и за квадратными фасадами, но в кубе – это уж слишком! Здесь нет ни прямых стен, ни прямых углов (всё повёрнуто под 45 градусов), поэтому четверть жилой площади пропадает. Попробуйте расставить в такой квартире мебель! Тем не менее в кубах живут, здесь можно купить квартиру. А один из хозяев превратил свой куб в музей: от посетителей нет отбоя, и это значит, что сама по себе именно «головоломность» сооружения стала одной из составляющих традиции.

Подлинное пиршество «нетрадиционности» разворачивается в акватории реки Ньиве-Маас, вокруг которой выстроились все открыточные виды Роттердама и сосредоточились все высотные достопримечательности голландского Манхэттена. В этом месте северный и южный берега связывает ставший символом города мост Эразма по прозвищу «Лебедь». Длина «Лебедя» 802 метра, а высота его «шеи», то есть асимметричного пилона, на котором мост подвешен, – 139 метров. От подножия моста открывается панорама пирса Вильгельмины (так звали бабушку ушедшей недавно в отставку королевы) – набережной, на которой находится круизный терминал и высотные доминанты, определяющие небесную линию города, такие как Montevideo, Maas-Tower, New Orlean, Управление порта и другие, высотой 140-160 метров. Там же строится самое большое в Голландии здание-комплекс, вернее город в себе, «Роттердам», в котором расположатся гостиницы, офисы, жилые апартаменты и все прочее, что нужно, чтобы жить и работать, не выходя из дома. Когда-то на этой набережной находилась пароходная компания Holland Amerika Line, которая более ста лет перевозила эмигрантов из Европы в Америку, и её флагманский корабль ныне превращен в отель и конгресс-центр. Отсюда, как и в былые времена, пассажирские корабли отправляются в Новый Свет, и архитектура вдохновляется атмосферой морской романтики. У меня вся набережная вместе с нагромождением домов-башен вызвала ассоциацию с корабельной палубой, а один из небоскрёбов и вправду похож на парусник. Да, новые формы не имеют ничего общего с прошлым, но дух, аура прошлого сохраняются. Это ли не творческое продолжение традиций!

Здесь я хочу остановиться на ещё одном интересном аспекте отношения к прошлому – международном обмене идеями. Когда я увидел небоскрёбы пирса Вильгельмины, мне показалось, что передо мной что-то очень знакомое. Ну конечно! Эти геометризованные великаны удивительно напоминают проекты советских авангардистов 20-х годов. Каким-то волшебным образом те давно забытые в пожелтевших журналах бумажные мечты из нищей России материализовались на благополучных берегах Ньиве-Маас. Случившееся кажется тем более странным, что со второй половины ХХ века стали очевидны просчёты авангарда, его механицизм и холодное однообразие стандарта, и крайние революционные идеи в архитектуре постепенно смягчались и даже сходили на нет. В чём же причина столь необычного второго рождения? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно вспомнить историю. Авангард в искусстве появился на сломе эпох, когда возникла иллюзия, что всё, что было ранее, – не более чем предыстория человечества, а подлинная история начинается только сейчас. В СССР он был вознесён революционной волной, и общество было охвачено идеей (как мы теперь знаем, нелепой) построения счастливого будущего на обломках старого мира, а художники видели свою миссию в том, чтобы влиться в ряды строителей новой жизни. Поскольку идеологический пафос авангарда был направлен в будущее, он полностью порвал, пожалуй впервые в истории искусства, с традицией и создал принципиально новый художественный язык на основе научно-технических достижений прогресса: не комбинируя стили прошлого, а опираясь на психологию восприятия формы и новые строительные возможности.

Будущее виделось как торжество машины. Поэтому в качестве первичных элементов архитектурной композиции были выбраны простейшие геометрические тела (куб, конус, цилиндр и пр.). Способы их сочленений описывались столь же машинными терминами: врезка, сдвиг, охват, примыкание и т. д., как если бы речь шла о конструировании станка. В результате возникли новые виды композиции – динамичные и открытые, полностью асимметричные, выражающие идею движения, а потому не замкнутые в себе и способные к развитию. Абстрактная геометрия стала символом нового художественного направления.

Но мечты о будущем вступили в противоречие с суровой реальностью: политической конъюнктурой, отсталой техникой и отсталым вкусом народа, для которого художники так рьяно старались. Авангард был задушен в пелёнках, не успев осуществить и малую толику задуманного. Как выясняется, он опередил своё время на полвека. Может быть, его пора пришла только сейчас, когда сложились новые социальные условия (на Западе), а вкус масс (на Западе, конечно) дорос до понимания абстрактных категорий в искусстве? Во всяком случае, советский авангард в наши дни стал исключительно востребован во всём мире. Его достижения тщательно изучаются, редкие осуществлённые постройки привлекают туристов, ему посвящаются великолепные издания. Будущее, о котором мечтали авангардисты, пришло, но только не воображаемое коммунистическое, а вполне прагматичное, в виде новых социальных отношений, колоссального технического прогресса и новых возможностей организации пространства. Нетрадиционный язык абстрактной геометрии, зародившийся в СССР в 20-е годы и признанный чужим у себя дома, оказался удивительно созвучен современной Европе, расселению больших масс, масштабу мегаполиса и автострады. Хорошо известен и обратный пример. Без международного обмена не было бы и Петербурга, облик которого в значительной степени сформировали голландцы в совершенно чуждом России стиле, который со временем стал основой петербургской традиции.

Роттердам не только визитная карточка новаций, но и крупнейший порт Европы и второй по величине в мире (после Шанхайского). Большинство того, что завозится в страны Евросоюза, попадает туда через Роттердам. Поговорка гласит: «Роттердам зарабатывает деньги, которыми распоряжается Гаага и тратит Амстердам». Лучший способ осмотреть порт и акваторию – совершить прогулку на экскурсионном катере Spido (от англ. speed – «быстрый»).

Вначале корабль скользит среди прибрежных сооружений, привлекающих внимание своей оригинальностью. Вот, например, Колледж судоходства – 70-метровое здание, похожее не то на перископ подводной лодки, не то на гигантскую цифру 1 в змеиной коже. На самом деле это современная транскрипция портового склада ХVII века. Идея создать нечто футуристическое на основе старинного весьма популярна в Голландии. Отдавая дань истории, архитекторы стараются как бы подтолкнуть её вперёд. Искусство проявляется в том, чтобы, не копируя традиционные формы буквально, уловить душу прошлого, увидеть за внешним рисунком некий общий глубинный структурный принцип, что, кстати, значительно труднее. Наши же архитекторы при строительстве в историческом центре подчас подбирают объедки с чужого стола, пытаясь имитировать чисто поверхностные признаки старого стиля.

Наконец, корабль покидает царство небоскрёбов и попадает в бесконечную протяжённость портовых сооружений: бухт, стапелей, доков и контейнерных терминалов. Особенность Роттердамского порта в том, что он, один из немногих в мире, принимает суда колоссальных размеров, вроде сухогрузов или контейнеровозов, на палубе которых можно уложить Эйфелеву башню или морскую буровую вышку. Безопасно провести такое судно по каналу (а его длина 40 километров) и разгрузить само по себе считается величайшим достижением современной техники. Кстати, Роттердамская гавань защищена от штормов с помощью штормового барьера, построенного в 90-е годы, который называется Масланткеринг и является одним из крупнейших движущихся сооружений на Земле. Он выполнен в виде ворот, состоящих из двух плавучих, шарнирно закреплённых на берегу створок-ферм длиной по 240 метров каждая. Когда сворки открыты, суда свободно проходят по каналу. Закрывшись, створки заполняются водой и опускаются на дно, преграждая путь наводнению. Когда опасность миновала, вода выкачивается, створки всплывают и ворота открываются. Новая функция породила новую традицию.

Порт – один из крупнейших в мире по обработке контейнеров. Процесс их разгрузки полностью автоматизирован. Это зрелище настолько грандиозное и динамичное одновременно, что затмевает чудеса голландского Манхэттена. Затаив дыхание, я наблюдал, как погрузочные краны-роботы высотой с пятиэтажный дом исполняют свой стальной танец. Различают нужный контейнер, подхватывают его, перемещают в нужную позицию и опускают на платформу-робот (то есть без водителя), которая и увозит его по назначению. Многоэтажные нагромождения сотен тысяч контейнеров непрерывной полосой тянутся по берегам канала, как фантастический мёртвый город, сложенный из ярких разноцветных кубиков. Увиденное тем более взволновало меня, что холмы из кубиков напомнили мне мои собственные архитектурные проекты 70-х годов. Это были так называемые контейнерные здания, то есть собираемые из готовых, выполненных на заводе помещений величиной с контейнер. Хорошо помню, какое бешенство они, из-за их непривычности, вызывали в художественной среде и допускались лишь в промышленном строительстве.

Я не случайно уделяю внимание столь прозаической теме, как контейнерный терминал. Оказывается, и он может стать источником традиции. Я имею в виду получивший мировую известность жилой блок «Силодам» в Амстердаме. Более всего поражает внешний вид этого сооружения, собранного из модульных ячеек. Оно вовсе не похоже на жилой дом, а напоминает не то гружёный контейнеровоз, не то склад контейнеров. Это одно из самых удивительных современных зданий, давшее повод для многочисленных дискуссий на тему жилища будущего. Громадный десятиэтажный блок установлен над водой на сваях, под ним даже можно проплыть на лодке. Причина выбора столь необычной «стройплощадки» понятна: в Голландии не хватает земли, и архитекторы ищут новые возможности. Как и контейнеры, ячейки «Силодама» ярко и разноцветно раскрашены – красная, жёлтая, зелёная, синяя и прочие цвета радуги, чтобы каждый «дом» отличался по цвету от соседа. Идея этого сооружения в том, чтобы совместить разно-образие и комфортабельность жилых ячеек с максимально возможной плотностью их упаковки. Проблема компактности расселения для Европы, в особенности для маленькой Голландии, чрезвычайно актуальна. В Голландии нет типовых квартир в советском смысле, то есть помещений из двух-трёх комнат с выходом на общую лестницу. Жилая единица в «Силодаме» – это двух-трёхэтажный дом с отдельным входом, с балконом или террасой. Всего имеется 15 типов домов, различающихся по планировке. Таким образом, перед архитекторами стояла очень непростая задача: добиться уединённости, разнообразия и высокой плотности одновременно. Для её решения была придумана хитроумная система лифтов, лестниц и переходов. Несмотря на элементарный внешний вид, «Силодам» имеет весьма сложное внутреннее строение. Кроме того, в здании размещены обслуживающие учреждения, включая гаражи и даже причал для лодок.

Такого рода архитектура вызывает неоднозначную оценку. Многим недостаёт в этом проекте гуманизма, который традиционно связан с представлением о жилище. Где привычная монументальность, интимность, разнообразие прорисовки стен, где вообще стены? Можно подумать, что такое убийственно технологическое сооружение задумал и осуществил робот. Но, как известно, эстетические предпочтения изменчивы. Любое искусство условно, то есть мы условливаемся как бы не замечать некоторые его свойства, особенности. Возможно, вся современная архитектура ужаснула бы, показалась антигуманной горожанину XIX века, в то время как мы принимаем её такой, какая она есть. Найдут ли урбанизированные «контейнеровозы» вроде «Силодама» место в городе будущего, породит ли новая функция новую традицию или это лишь смелый, но тупиковый эксперимент – вопрос остаётся открытым.

А вот другой роттердамский пример того, как время меняет представление о традиции и то, что в своё время казалось сверхновым, сегодня воспринимается как нечто вполне обыденное. Есть в Музейном парке этого города памятник функционализма, этакая «машина для жилья» – дом-музей Сонневельда, построенный в 30-е годы. Хозяин дома был богатым человеком, одним из руководителей табачной фирмы «Ван Нелле», часто ездившим по делам в Америку. Там, живя в дорогих отелях, он стал поклонником американского рационализма, когда всё просто, удобно и ничего лишнего, и захотел воспроизвести нечто подобное в своём собственном доме на родине. К тому времени идеи рационализма уже завоевали Европу. Был отвергнут архитектурный декор, который сравнивали с татуировкой дикаря или уголовника. Предпочтение отдавалось чистой геометрии. Удобства понимались так: свободный план – в отличие от комнат и коридоров, здоровый образ жизни, а для этого больше света и воздуха, и связь с природным окружением вместо тёмных дворов старого города. В доме Сонневельда эти принципы нашли законченное воплощение (архитекторы известные – Бринкман и ван дер Флюгт). Уже издали привлекают внимание прямые линии его кубистического объёма, сверкают гладкие белые стены, прорезанные горизонтальными лентами окон и плоскостями террас. Позади дома находится сад, задуманный как продолжение жилых помещений: с несколькими выходами из дома и спланированный столь же «кубистически». Впечатление цельности поддерживается тем, что и само здание, и его интерьер, мебель и оборудование, и сад исполнены в едином стиле. В помещениях со свободной планировкой просторно, много света и открывается обзор на разные стороны. В интерьере, таком же геометрически чистом, как фасад, вы сразу обращаете внимание на характерную для функционализма цветовую гамму: яркие первичные цвета (красный, синий, жёлтый) в сочетании с нейтральными (серый, коричневый, чёрный). Замечаете вы и узкие места функционализма: свободная планировка получилась только в парадных помещениях на главном этаже, а все службы (и слуги) теснятся в обычных комнатёнках и коридорах.

Этот дом не только музей архитектуры, но и музей быта. Посетитель может испытать непривычное ощущение – как бы пожить в модернизме 30-х. Вам позволяется выходить в сад, садиться в кресла, открывать шкафы и выдвигать ящики. Многочисленные материалы в витринах – фото и записи тех лет – показывают, что «авангардная» жизнь подчинялась строгому режиму, а жизнь слуг – строгому распорядку. Функционализм здесь соединился с голландской чистоплотностью. Лишённые украшений гладкие по верхности требовали постоянного ухода. Говорят, хозяйка приказывала протирать после гостей лестничные перила спиртом, чтобы не оставалось отпечатков пальцев.

Для своего времени такое здание казалось сверхновым, не имеющим ничего общего с прошлым и, возможно, кому-то резало глаз, но сегодня воспринимается как нечто вполне обыденное. Принципы функционализма прочно вошли в наш быт. Новое всегда вырастает из старого, поэтому в том или ином виде следы традиции будут присутствовать помимо нашей воли. Очень часто новое раздражает нас только потому, что мы смотрим со слишком близкого расстояния или в слишком коротком временном отрезке. Если же отойти подальше или взглянуть на десяток-другой лет назад или вперёд – картина может полностью измениться. Сегодня совершенно очевидно, что дом Сонневельда с его голландским бытом именно голландский и не мог быть построен, например, в России, несмотря на его как будто интернациональный стиль.

В заключение я бы хотел рассказать, как сами голландцы характеризуют свою национальную идентичность. Есть в Роттердаме музей архитектуры – обладатель грандиозной коллекции экспонатов и документов. В подземной части музея находится так называемая Treasury – сокровищница, где выставлены наиболее ценные экспонаты, составляющие национальную гордость голландской архитектуры: проекты, макеты, эскизы, рабочие чертежи, фото и переписка. Сокровищница (арх. Рем Колхас) задумана как древняя катакомба, в глубины которой посетители спускаются по узкой каменной лестнице. В центре тёмного помещения, настолько тёмного, что не видно ни стен, ни потолка, ярко светится цилиндр-витрина, разделённая на шесть секторов, – стеклянное сердце музея. В каждом секторе помещены проекты, выражающие одну из шести магистральных линий голландской архитектуры, более того, одно из шести свойств голландской национальной идентичности. Эти свойства следующие: эксперименталь ность, кооперация, открытость, осуществимость, любозна-тельность и сдержанность. Сопоставление архитектурных направлений с чертами национального характера показалось мне чрезвычайно интересным, так как оно представляет в новом ракурсе столь злободневную для нас тему связи традиций с современностью и даёт пример широкого понимания традиции, в противоположность мелочному подражанию старинным образцам. Мне бы хотелось рассказать об этой идее подробнее, так как она, как мне кажется, небесполезна и для отечественного опыта. Для простоты я воспользуюсь текстом аннотации, которую любезно вручил мне сотрудник музея.

1. Экспериментальность
Без эксперимента окружение становится скучным, мёртвым пространством. Архитектурный эксперимент изменяет жизнь, и общество поддерживает свою витальность. Осуществляется продвинутым авангардом, небольшим числом идеалистов.
2. Кооперация
Человек – член общества, индивидуальность в чистом виде почти не существует. Поэтому кооперация, совместная жизнь – благо. Социальное жилищное строительство объединяет части в согласованное, хорошо работающее целое.
3. Открытость
Мир принадлежит всем. Пространство от городских торговых центров, площадей и парков и до национального ландшафта должно быть безопасным, чистым и общедоступным. Пространство есть культурное достояние.
4. Осуществимость
Спроектировано может быть всё – от города до ландшафта. Этот тезис подтверждается историей борьбы голландцев с водой. С помощью городского планирования может быть «осуществлено» хорошее общество.
5. Любознательность
Путешествуя, архитекторы изучают другие миры: от античности до экзотических культур. Интернациональный обмен, новые впечатления, тем более работа за границей расширяют кругозор и обогащают культуру.
6. Сдержанность
Простота, сдержанность форм и скромность существования великолепны. Отсюда эстетическая концепция чистоты и ясности.

Итак, если новая архитектура отвечает этим требованиям, она уже находится в русле голландской национальной традиции. Традиция воспринимается в развитии, как сложный исторический процесс. Она не застывший кристалл, а живой организм, который рождается, видоизменяется, умирает или возрождается, свободно перелетая через государственные границы. Так же изменчиво и наше восприятие, для которого пугающее сегодня может стать заурядным завтра или, наоборот, давно забытое оказаться неожиданно актуальным. Привести столь противоречивые факторы в систему, выработать принципы развития исторического наследия возможно лишь совместными усилиями представителей различных дисциплин. Не только архитекторов, но и этнографов, историков, социологов и других заинтересованных сторон, как и было сделано в Голландии. Широкий и свободный, «роттердамский» взгляд на соотношение старого и нового, разумеется, переработанный применительно к местным условиям, мог бы, как мне кажется, принести плоды и на нашей почве.




Комментарий редакции

Статья Л.С. Нейфаха побудила редакцию дополнить её несколькими строками о планировании в Роттердаме, поскольку именно деятельность по планированию является одной из самых ярких характеристик голландской идентичности и обеспечивает все приведённые автором шесть признаков таковой. На национальном уровне территориального планирования Роттердам является частью Рандштадта (Randstad) – единого территориально-экономического пространства, представленного Амстердамом, Роттердамом, Гаагой и Утрехтом. В развитие этого единого пространства жилья-работы-образования была заложена новая транспортная связь с европейскими городами и строительство Rotterdam Centraal – нового железнодорожного вокзала, планирование которого началось в 2001 году. Стратегия пространственного развития (Spatial Development Strategy 2030) представлена территориями VIP-проектов: центром вокруг нового вокзала с примыкающей зоной многофункционального использования; «музейным треугольником», где размещён в том числе музей архитектуры; проектом «Центр на обоих берегах», который начат превращением портового Kop van Zuidа в «высотную достопримечательность голландского Манхэттена» и будет продолжен строительством на южном берегу Мааса района «спокойной жилой среды». Портовые районы в центре освобождаются для функций городского центра, новый глубоководный инновационный порт будет построен на намывных территориях ближе к морю. Нынешняя стратегия наследует и продолжает предыдущую – таким образом, осуществимость экспериментальных проектов в Голландии заложена в последовательности территориального планирования.


Анна Катханова