Непринятые смыслы

Рецензия Ирины Бембель на книгу: Г.И. Ревзин. Русская архитектура рубежа ХХ-XXI вв.

М.: Новое издательство, 2013. – 532 с., ил.    Текст: Ирина Бембель

 

Когда впервые видишь этот огромный фолиант, не сразу понимаешь, что речь в нём идёт о живых и здравствующих героях, кажется, что это солидная, седая история. Но Григорий Ревзин решился на очень смелый исследовательский поступок: дал развёрнутую картину нашей сегодняшней архитектуры (в основном, на материале Москвы). Подобным образом в своё время поступил Александр Бенуа, включив в историю русского искусства своих современников. И хотя Ревзин пишет лишь о последних двух десятилетиях – это формат подведения итога, летописи, истории. О современной архитектуре вообще-то не многие хотят писать, даже в коротком статейном жанре, а те, кто пишет – в основном, рассуждают о форме. А здесь – развёрнутый исторический фон (книга начинается с эпопеи воссоздания храма Христа Спасителя), политические механизмы, полукриминальная подоплёка и главные действующие лица во весь рост.

Впрочем, жанр книги совсем не академический, а скорее публицистический: это статьи и интервью автора разного времени, с его же свежими комментариями с высоты пройденных лет. Таким образом, картина получается живой, диалектичной (Ревзин поздний нередко опровергает Ревзина раннего), а сюжеты предстают в развитии.

Блестящий ревзинский текст достоин Диккенса и Гоголя, и наблюдая со стороны за стонущим от смеха и утирающим слёзы читателем, сложно догадаться, что речь в книге идёт об архитектуре. Безусловно, лучший способ уничтожить идейного противника – высмеять его, и Ревзину это удаётся неподражаемо. Кто же этот идейный противник?

Героев в книге много, и они подразделяются на категории. Первая из них – творцы «лужковской» архитектуры и её заказчики. Наиболее знаковыми фигурами здесь предстают от творческого цеха Зураб Церетели и Михаил Посохин-младший.

Вторая категория – архитектура, оппозиционная «лужковской», которая, в свою очередь, делится ещё на несколько подгрупп: джентльмены и художники (по-разному мотивированные апологеты модернизма), а также чудаки (талантливые маргиналы, тяготеющие к постмодернизму). Здесь испепеляющий авторский сарказм переходит в мягкую и грустную иронию: это тоже идейные противники, но достойные уважения и изучения.

Далее Ревзин пишет о приглашённых иностранных звёздах, фатально не прижившихся на нашей российской почве. Особое украшение этой главы – «детективные» истории о громких международных конкурсах в Москве и Санкт-Петербурге.

Затем следуют «бумажники» как нереализовавшаяся или почти нереализовавшаяся отечественная потенция.

Суммарный итог двадцати лет, подводимый Ревзиным, неутешителен: «Люди не приняли те смыслы, которые выразили мои 20 героев». Но книга на этом не заканчивается. Напротив, она построена по принципу: холодно – теплее – ещё теплее – тепло – горячо!

После признания общего поражения постсоветской архитектуры следуют два приложения. Первое называется «Исключение» и соответствует позиции «тепло»: она посвящена Михаилу Белову, в полной мере реализовавшемуся как бумажник и лишь отчасти как практик. Глава со множеством парадоксальных исторических «если бы».

Второе приложение имеет говорящее название «Пророк» и посвящено Михаилу Филиппову. Описывая всю неприглядность нашей российской архитектурной яви, желчный скептик Ревзин всё же даёт конкретную альтернативу: для него это даже не неоклассика как таковая, а конкретно путь Михаила Филиппова.

Автор подчёркивает, что в творчестве Филиппова мы сталкиваемся не просто с эстетической программой, а с комплексной концепцией, направленной на гармонизацию города. Ревзин раскрывает сложную семантику филипповской ордерной системы как реконструкцию невоплотившихся смыслов. Программа Филиппова – это реконструкция города в том виде, в каком бы он развивался в благоприятных условиях, «искусство, пытающееся понять, как же это могло бы быть» (с. 490).

Каков же этот правильный путь, который теоретически мог бы обеспечить городу гармоничное развитие? Ответ на этот вопрос Михаил Филиппов дал ещё в 1984 г. в пояснительной записке к своему проекту, победившему в конкурсе «Стиль 2001 года»: «Отказ от индустриальной цивилизации – основа для формирования стиля будущего». Тезис скорее из области даже не научной, а «антинаучной» фантастики. Впрочем, сегодня, в условиях экологического тупика, культурного кризиса и прочих глобальных угроз, он выглядит вовсе не так мракобесно, как 100 лет назад. Собственно, вся сегодняшняя рукотворная среда обитания – это реализация идеи прогресса, индустриальной цивилизации. Иное дело – где найти альтернативную архитектурную истину?

Филиппов предлагает «отмотать» время назад и пойти другим путём, как в компьютерной игре, создав фрагменты альтернативной архитектурной реальности.

Обосновывая свою профессиональную солидарность с такой концепцией, Ревзин пишет о том, что все новейшие урбанистические поиски после краха идей Афинской хартии были направлены на то, как восстановить в городском организме элементы уникального, случайного, полифонического и прочие свойства исторического города. Но при этом, пишет Ревзин, «опускается лишь одно свойство – наличие исторической архитектуры. По мнению Ревзина, это какой-то «кривой путь». «Если случилось так, что противопоставление искусственного и естественного города сводится к противопоставлению города современного и исторического, то стоит ли в таком случае корёжить современную архитектуру, изо всех сил акцентируя её случайность, уникальность, многослойность, многоголосность, то есть делать её выражением совершенно шизофренического сознания, если можно просто обратиться к архитектуре исторической?» (с. 486).

Здесь многое хочется возразить. Во-первых, представляется, что большинству современных авторов вовсе не приходится насиловать себя, «корёжа архитектуру», и что она вполне адекватно и естественно выражает современное «шизофреническое» сознание.

Во-вторых, натянутой кажется логика его призыва: если уж вы берёте на вооружение закономерности исторического города, то берите и исторические стили.

В-третьих, когда Ревзин обобщает суть стратегий, направленных на «оестествление» модернистского города, то их признаки можно усмотреть ну хотя бы в Калининском районе Санкт-Петербурга, где присутствует и сталинская, и брежневская, и постперестроечная архитектура и наглядно просматривается «не стандартное, но уникальное», «не закономерность, но случайность», «не одновременность, но наложение слоёв», «не монолог, но полилог».  Однако ни естественности, ни ассоциаций с историческим городом особенно не просматривается.

И, наконец, самое важное. По Ревзину, главная прелесть исторического города – это элементы естественного хаоса, случайностей, которые всегда присутствуют в жизни и которых недостаёт единовременным теориям.  Отсюда главный фокус архитекторской деятельности (в частности, творчества М. Филиппова) – это художественное осмысление этих стихийных явлений. Представляется, что ситуация как раз обратная: не хаоса и «полисемантики» не хватает современным городам, а как раз порядка и гармонии. Вряд ли в средневековье кто-то думал о случайности и многослойности. Напротив, домодернистское сознание стремилось к абсолютному, но не в смысле нарочито вульгаризированных идей Платона (по Ревзину, это абстрактные фигуры пифагорейской геометрии, с разнообразными ухудшениями воспроизводимыми природой и людьми), а в смысле логически непостижимых категорий добра, красоты и истины, которые, как отмечает в другом месте сам же Ревзин, выражали каждая по-своему одну и ту же суть. Представляется, что именно ориентация на вневременное и абсолютное как доминирующая общественная идея обеспечивала органическое единство домодернистских городов и преемственность исторических стилей. Именно этот общий камертон связывал в непринуждённое и гармоничное единство все «слои» и уравновешивал хаос и случайности жизни.

Если убрать из классики её сакральный смысл и оставить ордер-порядок – получается «архитектура Чаушеску», о которой упоминает Ревзин. Оставить «красоту» – возникает «лужковский стиль».

Филиппов, безусловно, видит в классике сакральное, но вместе с тем пытается выразить её языком сегодняшние смыслы.

При этом для меня осталось непонятным, чего больше в этих рассуждениях: сознательной архитекторской позиции Михаила Филиппова или ревзинской интерпретации?

Очень странной кажется и следующая мысль: «родившись из разочарования в модернистском городе, неоклассика в итоге не предложила градостроительной концепции, а решила не замечать градостроительной проблематики». И дальше: «центр интересов сместился из градостроительства в архитектуру». Странно это потому, что вся основная часть книги ясно показывает: архитектура – это политика, градостроительство – это прерогатива власти. Как может архитектурно-градостроительная мысль предлагать то, на что нет и не предвидится спроса, социального заказа? Как может классицистическая градостроительная логика работать в условиях рынка? В главе о Филиппове социально-политический контекст внезапно исчезает, как будто архитектор творит в вакууме.

Кроме того, многие противники модернистского города вовсе не «пытаются уйти от современного города вообще». Напротив, существуют и даже реализуются кое-где идеи полицентризма, нового урбанизма и т.д. Правда, их задача, в первую очередь, социальная, а не художественная.

Михаил Филиппов следует почти исключительно эстетической логике, и в этом смысле его концепция гармонизации города, конечно, не является градостроительной в полном смысле. Он постулирует примат формы. При этом идея красоты, даже в платоновском смысле (красоты как выражения истины) для него неотделима от классического языка. Что, на мой взгляд, фатально ориентирует архитектуру вспять и обрекает на вечную вторичность. По идее, архитектура должна смотреть не назад (классицизм, историзм) и не вперёд (авангард, модернизм), а, условно говоря, вверх – устремляться к тем универсальным смыслам, которые веками, вплоть до революционной модернистской ревизии, обеспечивали стилям преемственность, а городам органичность. Теоретически это могло бы сформировать полноценную современную архитектуру, альтернативную модернизму. Впрочем, ориентация на опосредованный, отражённый смысл, по Ревзину, лучше, чем на бессмысленность идеологии прогресса, и в этом с ним трудно не согласиться.

На мой взгляд, в своих «позитивных» тезисах Ревзин всё же менее убедителен, чем в «негативных», что, впрочем, неудивительно. Продолжая ассоциации с Гоголем, можно вспомнить печальную историю 2-го тома «Мёртвых душ»: критиковать, вскрывать, разоблачать – словом, «идти от противного и даже очень противного» легче, чем указать верный путь.

Тем не менее, уровень дискурса феноменален и возвышается, подобно горной вершине на современном словесно-архитектурном поле. Блестящий язык как альтернатива мёртвому научно-бюрократическому новоязу, а также и водянистому публицистическому словоблудию, широчайший кругозор, синтетический подход – всё это воскрешает в памяти тексты Серебряного века, с той, правда, разницей, что в них было больше чувства, «лирики» и меньше «желчи».

Опечаток мало, но есть досадный ляп: в иллюстрациях конкурса на Газпром-сити проект Жана Нувелья  подписан именем Ричарда Роджерса.

Заслуживает осмысления и то, что роскошно изданная книга лучшего российского критика, осталась в архитекторской среде почти незамеченной – во всяком случае, в Петербурге. Виной ли тому московский материал, или общий избыток информации мешает разглядеть зёрна в море плевел? Или же сам уровень дискурса оказался недоступым для «рядового» архитектурного читателя? Быть может, отчасти виноват выбранный формат – громоздкий фолиант располагает, скорее, к перелистыванию картинок, чем к восприятию интеллектуального текста.

С другой стороны, большинство героев книги вряд ли заинтересованы в её популяризации. А поиск истины в парадигме линейного прогресса вообще не актуален…